— Понравилось.
Он вздохнул с облегчением.
— Я так боялся, что всё испорчу. Что окажусь недостаточно хорош. У тебя же, наверное, были мужчины на Земле... опытные...
— Были, — перебила Вера. — Но это не важно. Важно, что ты есть. Здесь. Сейчас.
— Ты самая лучшая, Вера. Самая лучшая.
Она улыбнулась в темноту.
Риан уснул быстро — видимо, переволновался и выдохся. Он лежал рядом, раскинув руки, и тихо посапывал. Во сне он улыбался — довольно, счастливо.
Вера лежала с открытыми глазами, глядя в потолок.
Между ног ещё пульсировало, сперма продолжала вытекать, смешиваясь с её собственной влагой. Тело было удовлетворено — физически, механически.
Но внутри была пустота.
Она посмотрела на свою руку. Фиолетовая ниточка на запястье почти исчезла — только слабое мерцание, которое можно было принять за игру света.
— Ты тоже уходишь, — прошептала она. — Ты тоже меня покидаешь.
Знак не ответил.
Рядом сопел Риан, пахло сексом и потом, было тепло и безопасно. Вера закрыла глаза.
Она представила другие руки — холодные, требовательные, которые не спрашивали, а брали. Другой член — огромный, заполняющий до предела, от которого перехватывало дыхание. Другой голос — низкий, вибрирующий, шепчущий «моя Вера».
Тело отозвалось — сладкой судорогой внизу живота, пульсацией между ног, дрожью в коленях.
— Нет, — прошептала она. — Я выбрала это. Это правильно.
Но тело не слушалось. Оно хотело другого. И этот другой был далеко.
— Прости, Риан, — прошептала Вера в темноту. — Прости, что я не могу быть с тобой по-настоящему.
Рядом заворочался Риан, придвинулся ближе, обнял её во сне. Вера замерла. А потом заплакала — тихо, беззвучно, чтобы не разбудить. Слёзы текли по щекам, капали на подушку, смешивались с запахом секса и пота.
Она плакала о том, что не может быть нормальной. О том, что её тянет к тьме.
О том, что даже в объятиях хорошего, доброго, любящего мужчины она думает о другом.
Глава 18. Правильная и соответствующая
На утро следующего, и послеследующего и десятого за тем цикла Вера просыпалась от того, что два солнца поднимались над горизонтом, и их розоватый свет просачивался сквозь живые стены, заливая комнату тёплым, уютным сиянием.
Она лежала неподвижно, глядя в мерцающий потолок, и слушала, как бьётся сердце спящего рядом Риана. Он раскинулся на моховом ложе, занимая большую его часть. Одна его рука была вытянута вдоль тела, вторая лежала на бедре Вера. Он не желал отпускать ее даже во сне. Риан дышал ровно, глубоко. Иногда он глубоко вздыхал во сне, и его зелёная грудь мерно поднималась и опускалась.
Комната, в которой они жили, была простой — почти спартанской. Живые стены мерцали мягким голубоватым светом, создавая иллюзию простора. В углу стоял грубый каменный столик, на котором всегда стояла ваза со свежими цветами — Риан менял их каждые два цикла. Над ложем висели светящиеся нити, которые он принёс откуда-то из дальних пещер — они переливались всеми оттенками зелёного, создавая уютный полумрак. У окна стоял ещё один столик, поменьше, где Вера раскладывала гребни и те немногие безделушки, что успела собрать за время жизни в этом мире.
Риан старался. Он приносил цветы, вешал украшения, даже пытался готовить — хотя получалось у него плохо, и они оба смеялись над его кулинарными экспериментами. Он хотел, чтобы ей было хорошо здесь. Чтобы она чувствовала себя дома.
Вера повернула голову, рассматривая его спящее лицо.
Он был красивым. Не той хищной, опасной красотой, от которой перехватывало дыхание. Другой — спокойной, тёплой, уютной. Широкие скулы, мягкая линия челюсти, губы, которые всегда были готовы улыбнуться. Во сне он выглядел моложе — исчезала обычная воинская сосредоточенность, лицо становилось беззащитным, почти детским. Зелёные веки плотно сомкнуты, длинные ресницы отбрасывают тени на щёки. Он спал спокойно, доверчиво, с лёгкой улыбкой, будто ему снилось что-то хорошее.
Вера смотрела на него и чувствовала, как внутри поднимается волна нежности. И сразу же следом — холодная, липкая волна вины.
Почему я не могу любить его так, как он любит меня?
Она отвела взгляд, подняла правую руку. На запястье, там, где ещё недавно горел фиолетовый узор, теперь осталась только тонкая, едва заметная ниточка. Слабая, бледная, почти прозрачная. Её можно было принять за царапину, за след от ветки, за игру света. Но Вера знала.
Он угасал.
— Я теряю тебя, — прошептала она беззвучно. — Или ты теряешь меня.