Вера замерла у двери, боясь пошевелиться. Она не хотела нарушать эту идиллию. Не хотела видеть, что будет дальше. Потому что она уже знала — дальше будет боль.
Мария закончила кормить, подняла малышку вертикально, прижала к плечу и начала легонько похлопывать по спинке. Девочка срыгнула, и Мария улыбнулась — такой тёплой, счастливой улыбкой, что Вера почувствовала, как к горлу подступает ком.
— Умница моя, — прошептала Мария, целуя младенца в макушку. — Мамина радость. Мамино счастье.
Она встала, подошла к кроватке и осторожно, почти благоговейно, уложила девочку на розовое одеяльце. Поправила кружевной воротничок, подоткнула одеяльце со всех сторон, поцеловала крошечные пальчики. Малышка завозилась, что-то загулила во сне, и Мария замерла, прижав палец к губам, будто боялась разбудить её даже дыханием.
Вера смотрела на эту сцену и чувствовала, как внутри нарастает тревога. Слишком тихо. Слишком мирно. Слишком идеально. Она знала, что в историях Марии не было счастливого конца. Знала, что эта идиллия вот-вот рухнет.
И она рухнула.
Видение дрогнуло, цвета поблекли, и Вера оказалась в той же комнате, но теперь она выглядела иначе. Обои потемнели, будто выцвели от времени и горя. Мобиль над кроваткой висел неподвижно — птички замерли, как мёртвые. Игрушки были убраны в угол, словно к ним больше не прикасались. А кроватка... кроватка была пуста.
Мария сидела на полу, привалившись спиной к стене. Она была босая, в измятой ночной рубашке, с растрёпанными волосами. Лицо её опухло от слёз, глаза покраснели, губы потрескались. Она смотрела на пустую кроватку и раскачивалась вперёд-назад, вперёд-назад, как маятник.
— Анечка, — шептала она. — Анечка, Анечка, Анечка...
Имя звучало как молитва. Как заклинание. Как проклятие.
Вера подошла ближе, хотя каждая клетка её тела кричала: «Не смотри! Отвернись! Уходи!» Но она не могла. Она должна была видеть. Должна была понять. Должна была пройти через эту боль вместе с Марией, чтобы помочь ей освободиться.
На комоде, рядом с фотографией счастливой матери с младенцем, лежал листок бумаги. Вера подошла, взяла его дрожащими руками. Это было медицинское заключение, написанное сухим, казённым языком. «Острая респираторная инфекция... осложнения... отёк лёгких... летальный исход...» Дата. Подпись врача. Печать.
Вера опустила листок. Руки её дрожали. Она посмотрела на Марию, которая всё так же раскачивалась на полу, шепча имя своей умершей дочери, и почувствовала, как внутри что-то обрывается.
Она не могла представить эту боль. Не могла даже вообразить, каково это — держать на руках своего ребёнка, чувствовать его тепло, его дыхание, его сердцебиение, а потом... потом потерять. Навсегда. Безвозвратно. Так, что ничего нельзя исправить.
Видение снова изменилось.
Теперь это была та же комната, но прошло, судя по всему, много лет. Обои совсем выцвели, кое-где отошли от стен. Кроватка исчезла — на её месте стоял старый сундук. Мария сидела за столом и писала письмо. Она была старше — на лице появились морщины, в волосах пробивалась седина, но глаза... глаза остались теми же. Глазами матери, потерявшей ребёнка и так и не сумевшей смириться с этой потерей.
Рядом с ней на столе стояла та самая фотография — Мария с крошечной Анечкой на руках. Только теперь она была вставлена в двойную рамку. Во второй половинке была другая фотография — девочка постарше, лет трёх или четырёх, с тёмными кудряшками и серьёзными глазами. Она не была Анечкой. Это был другой ребёнок.
Мария писала письмо. Её рука двигалась медленно, неуверенно, будто каждое слово давалось с трудом.
— Дорогая моя, родная моя девочка, — шептала она. — Я пишу тебе это письмо и не знаю, прочтёшь ли ты его когда-нибудь. Не знаю, захочешь ли ты вообще что-то знать обо мне после всего, что я сделала. После того, как я не смогла быть тебе настоящей матерью.
Она замолчала, вытерла слезу.
— Когда умерла Анечка... твоя сестра, которую ты никогда не знала... я думала, что моя жизнь кончилась. Я не могла дышать, не могла есть, не могла спать. Я хотела умереть. Каждую ночь я ложилась спать и молилась, чтобы не проснуться. Но я просыпалась. Снова и снова. И каждый раз, открывая глаза, я понимала, что её больше нет.
Мария всхлипнула, прижала ладонь ко рту, пытаясь сдержать рыдания.