Но сон не шёл.
Она думала о нём. О его руках, связавших её. О его глазах, горящих фиолетовым огнём. О его голосе, низком, вибрирующем, проникающем в самое нутро.
— Моя Вера, — шептал он в её памяти. — Моё спасение.
Вера закусила губу, чувствуя, как между ног снова начинает пульсировать — уже не болью, а желанием.
— Чёрт бы тебя побрал, Кейрос, — выдохнула она.
Знак на руке вспыхнул ярче, будто услышал.
Она прижала руку к груди, к самому сердцу, и закрыла глаза.
Сон пришёл только под утро — тяжёлый, тревожный, полный фиолетовых теней и голосов, зовущих из темноты.
Глава 4. Второе пришествие
Четыре цикла растянулись для Веры в бесконечность.
— Ты опять не спала, — констатировала Люба, застав её утром на балконе. Вера сидела, поджав ноги, и смотрела, как два солнца медленно выползают из-за горизонта. Под глазами залегли тени, кожа приобрела нездоровый сероватый оттенок.
— Спала, — соврала Вера, даже не повернувшись.
— Вер, — Люба подошла ближе, положила руку на плечо. — Ты уже неделю сама не своя. Что происходит?
— Ничего не происходит, — вырвалось у Веры с такой горечью, что Люба отшатнулась. — В том-то и дело. Ничего.
Люба помолчала, потом тихо спросила:
— Тот, о ком ты не говоришь... он не приходит?
Вера дёрнулась, но промолчала.
— Я не знаю, что у тебя случилось, — продолжила Люба. — Но если он заставляет тебя страдать — может, он не нужен?
— Ты не понимаешь, — отрезала Вера. — Иди к своему Веиру. Он тебя заждался, наверное.
Люба вздохнула, но спорить не стала. Её шаги затихли в коридоре. Вера осталась одна.
Вторая неделя была еще хуже.
Злость сменила тоску, тоска — злость, и в этом бесконечном маятнике Вера почти потеряла себя. Она срывалась на всех — на Любу, которая слишком заботливо смотрела, на Надю, которая слишком счастливо светилась, на Лиру, которая слишком громко смеялась. Даже на стены храма, которые мерцали слишком ровно, слишком спокойно, слишком пресно.
— Тётя Вера злая, — услышала она как-то шёпот Лиры, обращённый к Наде. — Почему она злая?
— Она не злая, малыш, — ответила Надя. — Она просто ждёт.
— Чего ждёт?
— Сама не знает.
Вера сжала кулаки так, что ногти впились в ладони. Знак на правой руке пульсировал — насмешливо, будто издевался.
Она ждёт. Да. Ждёт того, кто обещал ей всё и исчез.
Идиотка.
На десятый день она не выдержала.
Ночью, когда храм уснул, Вера спустилась в хранилище. Ступени были знакомыми — она считала их, чтобы отвлечься от бешено колотящегося сердца. Сто двадцать три ступени вниз, в темноту, в древний воздух, пахнущий временем и чем-то ещё — тем самым, его запахом.
Она дошла до конца.
Пусто.
Стены пульсировали тусклым багровым, но в этом пульсе не было жизни — только механическое биение старого сердца, давно забывшего, что такое любовь.
— Кейрос! — позвала Вера. Голос эхом разнёсся под сводами, отразился от стен и вернулся к ней насмешливым шёпотом. — Выходи! Хватит прятаться!
Никто не ответил.
— Ты обещал! — закричала она в темноту. — Ты сказал — моё спасение! Ты сказал — я нужна! И что? Где ты?
Тишина.
Вера опустилась на холодный каменный пол и заплакала.
Впервые за долгое время — по-настоящему, навзрыд, не скрываясь. Слёзы текли по щекам, капали на грудь, на руки, на этот проклятый знак, который пульсировал в ответ — спокойно, ровно, будто ничего не случилось.
— Зачем ты оставил меня? — прошептала она. — Зачем показал, что я могу чувствовать, и бросил?
Ответа не было.
Сколько она просидела там, Вера не знала. Может, час. Может, несколько. Время в хранилище текло иначе, оно было густым, тягучим, как смола.
Она поднялась только тогда, когда затекли ноги. Вытерла слёзы, поправила одежду. Направилась к лестнице.
— Я больше не приду, — сказала она в темноту на прощание. — Слышишь? Никогда.
Сто двадцать три ступени вверх дались тяжелее, чем спуск. Каждая отдавалась болью в ногах, в спине, в сердце.
Вернувшись в комнату, Вера не стала зажигать свет. Рухнула на ложе, уткнулась лицом в подушку — и замерла.
Запах.
Тот самый. Древний, тёмный, с нотками звёздной пыли и фиолетового огня.
Она резко села.
В углу комнаты, там, где тень сгущалась сильнее всего, стоял ОН.
— Кейрос, — выдохнула Вера.
— Здравствуй, моё спасение.
Вера хотела закричать. Хотела броситься на него с кулаками, выцарапать эти фиолетовые глаза, которые жгли её четырнадцать дней и ночей. Хотела спросить, где он был, почему не пришёл, почему заставил её страдать.