Мария закрыла глаза. Лицо её исказилось от боли, но она не открывала их.
— Она... она пахла молоком и чем-то сладким, — прошептала она. — У неё были такие крошечные пальчики... и ямочки на щёчках... и когда она смеялась, у неё морщился носик...
— Хорошо, — мягко сказала Вера. — А теперь вспомни свою вторую дочь. Ту, которая выжила. Ту, которая выросла.
Мария всхлипнула.
— Она... она была другой. Не такой, как Анечка. Более серьёзной. Она редко улыбалась. Я думала, это потому, что я плохая мать. Что я не могу дать ей то, что давала Анечке.
— Ты давала ей то, что могла, — сказала Вера. — Ты кормила её, одевала, защищала. Ты была рядом — физически. А теперь... теперь попробуй сказать ей то, что не смогла сказать тогда. Не в письме, которое она никогда не прочтёт. Здесь и сейчас. Вслух.
Мария молчала долго. Так долго, что Вера начала бояться, что она не сможет. Что её страх сильнее её любви.
А потом она заговорила. Тихо, почти беззвучно, одними губами. Но с каждым словом голос её становился всё громче, всё увереннее.
— Прости меня, — прошептала она. — Прости, что я была холодной. Прости, что не обнимала тебя, когда ты плакала. Прости, что не целовала тебя перед сном. Прости, что не говорила, что люблю тебя. Я любила. Я всегда любила. Просто... просто я так боялась тебя потерять, что запретила себе чувствовать. Я думала, что если я не буду чувствовать, то мне не будет больно. Но мне было больно. Каждый день. Каждую ночь. Каждое мгновение, когда я смотрела на тебя и не могла заставить себя протянуть руку и просто... обнять.
Она всхлипнула, сжала руки Веры так сильно, что той стало почти больно.
— Я люблю тебя, — сказала Мария громко, отчётливо, чеканя каждое слово. — Слышишь? Я люблю тебя! Ты — моя дочь. Моя кровь. Моя жизнь. И я жалею о каждом дне, который провела в страхе, вместо того чтобы просто быть с тобой. Прости меня. Прости, если сможешь.
Серая пустота вокруг них задрожала. По ней пошли трещины — тонкие, светящиеся, как паутина. Где-то в самой глубине серого мира что-то отозвалось — тихим, почти неслышным эхом, похожим на детский смех.
Мария открыла глаза и посмотрела на Веру. В её взгляде больше не было пустоты. В нём была боль — но также и надежда. И что-то ещё. Что-то, похожее на освобождение.
— Спасибо, — выдохнула она. — Ты помогла мне вспомнить.
— Это ещё не конец, — ответила Вера, сжимая её руки в ответ. — Я вернусь за тобой. Обещаю.
— Я знаю. — Мария улыбнулась — слабо, едва заметно, но это была улыбка. — Иди.
Видение начало таять. Серая мгла сгущалась, затягивая Веру. Тьма сомкнулась вокруг неё, унося к последнему испытанию. К самой опасной боли. К ярости Светланы.
Глава 34. Зеркало ярости
Переход был мгновенным и жестоким.
Никакой мягкой дымки, никакого постепенного проявления образов. Веру словно швырнули в ледяную воду — она задохнулась, закашлялась, и когда открыла глаза, то обнаружила себя стоящей посреди абсолютной тьмы. Не серой — чёрной. Густой, вязкой, осязаемой. Она давила на плечи, на грудь, на голову. Каждый вдох давался с трудом, будто воздух здесь был пропитан свинцом.
А потом тьма взорвалась криком.
Это был не просто крик. Это был вопль такой силы, такой чистой, незамутнённой ярости, что Вера физически почувствовала, как он врезается в неё, отбрасывает назад, прижимает к невидимой стене. Она зажала уши руками, но крик проникал сквозь пальцы, сквозь кожу, сквозь кости — прямо в мозг, в самую душу.
— НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ! НЕНАВИЖУ!
Голос был женским. Сорванным, хриплым, обезумевшим. Он повторял это слово снова и снова, как заклинание, как проклятие, как единственную молитву, которая у неё осталась.
Тьма начала расступаться — медленно, неохотно, будто не хотела показывать то, что скрывала. Вера увидела комнату. Маленькую, тёмную, с низким потолком и единственным окном, забранным ржавой решёткой. Стены были голыми, каменными, покрытыми потёками сырости и чем-то ещё — тёмным, бурым, похожим на засохшую кровь. Пол был земляным, утрамбованным, холодным. В углу лежал ворох грязного тряпья, служивший, видимо, постелью. Рядом стояло помятое жестяное ведро. Больше в комнате ничего не было.
А в центре, на коленях, стояла женщина.
Светлана.
Вера с трудом узнала её. Та рыжая, с веснушками, которая в сером мире смотрела в пустоту с застывшим отчаянием — здесь она была другой. Живой. И безумной.
Её рыжие волосы, когда-то, наверное, красивые и густые, теперь висели спутанными космами, свалявшимися в колтуны. Лицо было осунувшимся, измождённым, с заострившимися скулами и глубоко запавшими глазами. На ней была рваная, грязная рубаха, сквозь прорехи которой виднелось тело — худое, измождённое, покрытое синяками, ссадинами, шрамами. Старыми и свежими. Запястья были стёрты до крови — видимо, от верёвок или кандалов.