Чувство облегчения, навеянное сном, вдруг исчезло… Он готов уже был впасть в самое безысходное отчаяние, как внезапно печальные мысли беглеца были прерваны раздавшимся поблизости шорохом.
Миша выхватил револьвер из кармана и взвёл курок, готовый встретить выстрелом каждого, кто попадётся на его дороге… Вот всё ближе, ближе странный шорох… Точно кто-то с усилием пробирается сквозь кусты… «Или медведь, или просто лесной джайрон идёт к водопою…» — решил Зарубин и, не выпуская оружия из руки, пристально вглядывается в чащу.
А что, если это погоня со всех сторон оцепляет кустарник, чтобы взять его живьём, как затравленного зверя?.. Вот слышнее шорох… Ещё слышнее и внятнее… Это не тяжёлые шаги медведя и не быстрые и лёгкие оленя, короля лесистых гор… Нет сомнений, не зверь, а человек или несколько человек пробираются к нему в чащу. Он сильнее сжимает свой револьвер, готовый каждую минуту спустить курок. Шорох уже близко, рядом… Уже вполне ясно, что за теми кустами крадётся человек. Вот они раздвигаются, вот…
Крик неожиданности срывается с уст Зарубина.
Ему вторит такой же крик, только более испуганный, более дикий. И перед ним появляется маленькая, худенькая, вся в рваных рубищах девочка с растрёпанной белокурой косой. Её тело всё исцарапано об острые колючки терновника… Из босых ножонок течёт кровь. Большие тёмные глаза испуганным взором впиваются в револьвер, застывший в конвульсивно сжатой руке потерявшегося от неожиданности Миши.
— Ради Господа Бога, не убивай меня, господин!.. — лепечет девочка на не совсем ясном, но понятном, однако, русском языке.
Револьвер падает из рук Зарубина… Не сон ли это? Как могла попасть эта крошка в самую глубь Андийских трущоб? Или его расстроенное воображение рисует ему подобную картину?
Но нет, это не сон… Белокурая девочка, видя, что он не враг, не разбойник, за которого она приняла его сначала, быстро подбегает к нему.
— О господин! Как я рада, что встретила тебя: я сбилась с дороги! Всюду этот ужасный кустарник… И ни тропинки нигде!
— Ты русская? — спросил девочку Зарубин.
— Я грузинка, грузинка Тэкла… Мне удалось убежать из плена, где было так тяжело, так тяжело! Ты тоже беглый пленник, я вижу это, господин! Ты русский! О, какое счастье, что я нашла тебя… Мне было так страшно идти одной по чёрному-чёрному лесу… Я всё боялась, что Зайдет пошлёт погоню за мной…
— Кто?
— Зайдет, старшая жена Шамиля! Она очень дурная женщина… она била меня за то, что я не хотела принять их веры, чтобы стать впоследствии женой Магомета-Шеффи. О, как я страдала в плену, господин! Как я страдала! У меня всё тело исполосовано нагайкой Зайдет. И Нажабат, её дочь, такая же злая. Только когда она поёт, тогда все забывают про её дурной характер и слушают её… А что, если они поймают нас, господин? Нас убьют обоих? — вдруг так и встрепенулся несчастный ребёнок, и долго сдерживаемые слёзы разом хлынули из её глаз.
— Успокойся, бедное дитя, — проговорил растроганный её участью Зарубин, — я не дам тебя в обиду! Расскажи лучше, как ты убежала из плена, бедняжка!
— О! — девочка разом оживилась, и глубоко запавшие глазки ярко загорелись счастливым огоньком. — Зайдет прибила меня во время свадьбы Джемалэддина.
— Какого Джемалэддина? — прервал девочку Миша.
— Старшего сына Шамиля, что был у русских. Или ты не знаешь его?
— Так Джемал женился? Да?
— На дочери наиба Талгика. Отец приказал ему.
— Бедный Джемал!
— О, он чудесный, Джемалэддин! — восторженно отозвалась Тэкла. — Сколько раз выручал меня из беды. Так вот на его свадьбе мне и удалось бежать. Зайдет оставила дверь открытой, и я ушла. Когда я очутилась на улице, шум пирующих на гудекане совсем оглушил меня. Везде горели костры и жарилась баранина. Горцы занялись едою и не обратили внимания, как я прошмыгнула мимо них и скрылась в лесу. Теперь я уже более суток брожу здесь как потерянная. Слава Богу, что встретила тебя, господин! А то бы, кажется, сошла с ума со страха.
— Но ведь ещё долго придётся проплутать здесь, Тэкла, прежде чем мы доберёмся до первых русских постов, — осторожно предупредил девочку Зарубин.
— О, с тобой мне не страшно, господин! — радостным возгласом вырвалось из груди ребёнка, и, прежде чем Миша мог ожидать этого, она быстро поднесла его руку к губам и крепко её поцеловала.
— Только не оставляй меня здесь одну, добрый, ласковый господин! — добавила она тихо, чуть слышно.
— Бедная малютка, — ласково произнёс растроганный Зарубин, погладив с нежностью белокурую головку ребёнка, — если нам суждено умереть — умрём вместе. Судьба недаром свела нас. Значит, Господь предназначил нам поддерживать друг друга в тяжёлые минуты опасности. Но… но… вероятно, ты голодна, Тэкла, а мне нечего дать тебе есть.