Дрожащие руки хватают маленький крестик, жаркие уста приникают к нему, снова шепчут чуть внятно, беззвучно:
— Бог Лены! Бог русских! Облегчи мне мою муку, могучий Христос! Верни мне прощение моего отца! Верни его любовь, Спаситель!
И он затихает, в бессилии опустив голову на мягкие подушки…
Солнце ещё ниже. Теперь оно уже не золотое, а кроваво-красное на западе… что-то зловещее в нём, в этом пурпуровом румянце… Скоро, скоро теперь! Вот ещё окрасится пурпуром тот нижайший утёс, и душа его отлетит к Аллаху… Теперь уже недолго ждать и томиться… Но как тяжелы ему эти предсмертные минуты!.. Как мучительно мало воздуха в груди!.. Точно калёным дыханием веет на него вечерний горный ветер. О, он задохнётся сию минуту… Нечем дышать!
На мгновение больной закрывает глаза, потеряв сознание… Потом открывает их снова…
Кто это плачет подле, приникнув к его ногам?
— Ты, Зюльма?
Да, это она! Бедная малютка горько оплакивает своего повелителя. За год их брачной жизни она успела понять и оценить его великодушие и доброту. Он был с нею добр и ласков, как заботливый брат с младшей сестрёнкой. Мужчины их племени не умеют так обращаться с жёнами. Они умеют лишь приказывать и повелевать. А этот!.. О, недаром жизнь готова отдать за него Зюльма! Готова умереть вместо него, лишь бы спасти от смерти своего Джемала.
Но Аллах знает, как распорядиться своими слугами…
Чёрный Азраил идёт за душою щедрого, мудрого, доброго Джемала, а она, глупенькая малютка Зюльма, ему не нужна!
— Тебе дурно, повелитель? — с тоскою заглядывая в исхудалое лицо умирающего, шепчет она.
Глаза Джемала широко раскрываются… Его влажная, горячая, как огонь, рука хватает маленькую ручку жены.
— О, моя Зюльма! О, моя бедная крошка! Что будет с тобою, когда меня не станет! Сжалится ли над тобою отец?
— Возьми меня с собой, повелитель, возьми меня с собою! — голосом, исполненным отчаяния, шепчет молодая женщина.
Он ласково обнимает её… Сколько трогательной, бесконечной любви в её заплаканном, жалком личике!
— Спой мне, Зюльма, спой, дорогая!.. — просит больной, зная, что только песня может развлечь этого бедного взрослого ребёнка, так горячо привязавшегося к нему.
— Слушаю, повелитель! Я спою тебе ту песню, которую ты так любишь…
Зюльма оживилась… По заплаканному личику скользнула улыбка… Она схватила забытую ею в углу кровли чианури и быстро настроила струны.
В отуманенной предсмертными мучениями голове Джемала неясно прозвучал обрывок знакомой песни…
Кто это пел когда-то? Ах, да! Черноокий маленький пленник напевал эту песню русскому саибу на краю обрыва, — песнь о своей матери, от которой его оторвали тогда…
Нет теперь ни русского саиба, ни кроткой матери!.. Где саиб — он не знает… А мать — она высоко, там, в лазуревых чертогах Иссы… Он взял её к себе… Пусть она мусульманка, но Бог христиан принял её. Она так много, много страдала, а Он, Исса, так милосерд и добр ко всем страдающим людям. Может быть, Он смилостивится и над ним, Джемалом, и возьмёт его также в свои чертоги?
Так поёт Зюльма, и ей звонко вторят певучие струны чианури…
О, он скоро увидит эти зильфляры, эти кротко мерцающие, как звёзды, глаза!
Крыло Азраила веет уже над ним…
А Сафара всё нет и нет… Отсюда с кровли видна горная тропинка; Джемал нарочно приказал нукерам перенести себя сюда…
О, как сладко поёт Зюльма!.. Что за трогательный, за душу хватающий голосок!..
Добрая, ласковая крошка! Нелёгким покажется ей её вдовство! Тяжёлым ударом падает на её голову его смерть…
Смерть! Она уже не медлит… Голос Зюльмы как-то странно далеко звучит в его ушах… Точно между ним и ею встала целая стена на кровле… И в глазах тускнеет… чёрный туман застилает зрение… Какой-то леденящий душу холод проникает в его внутренности… Он с жадностью хватает прохладный воздух губами… но сжатое предсмертной спазмой горло не пропускает его…
Что же Сафар? Где он? Что не спешит он привезти ему прощение отца?
О, как тяжело умирать неприми́ренным!..
А солнце уже совсем, совсем близится к закату; только один золотой венчик виднеется из-за гор. Вдруг разом оборвалась песнь… На прерванном аккорде замолкла чианури… Зюльма, не отрывавшая вместе с умирающим взора от горной тропинки, быстро вскочила на ноги, далеко отбросив жалобно зазвеневшую всеми своими струнами чианури.