– Я хотел бы поговорить с вами об одном деликатном деле, – сказал он, глядя на две маленькие фигурки в черном и серьезные усталые лица, становившиеся все более туманными и призрачными в угасающем свете сада.
– Со мной или с Люси? – спросила мисс Энтуистл.
К этому времени обе уже зависели от его возможных желаний и смотрели на него с преданным вниманием, словно пара собак.
– И с вами, и с Люси, – сказал Уимс, улыбаясь обращенным к нему лицам. Он чувствовал себя мужчиной, чувствовал себя главным.
Впервые он назвал ее Люси. Мисс Энтуистл это показалось естественным, но сама Люси покраснела от удовольствия и снова почувствовала себя под защитой, в безопасности. Как ни была она печальна в конце этого печального дня, она все же заметила, как приятно звучит ее самое обыкновенное имя в устах этого доброго человека. Она подумала о том, как его зовут, и надеялась, что такой человек носит достойное имя – что он не какой-нибудь Альберт.
– Может, пройдем в гостиную? – предложила мисс Энтуистл.
– А почему не к тутовому дереву? – сказал Уимс, который, естественно, хотел по возможности подержать Люси за руку, а это можно было сделать только в темноте.
И они сидели там, как в предыдущие вечера, Уимс посередине, а рука Люси, когда достаточно стемнело, была в его руке для утешения.
– На щеках этой девочки, – начал он, – должен снова появиться румянец.
– Да, да, конечно, – согласилась мисс Энтуистл, и голос ее дрогнул при одной мысли об отсутствии румянца на щеках Люси и о том, почему он исчез.
– И как вы собираетесь этого добиться? – спросил Уимс.
– Нужно время, – всхлипнула мисс Энтуистл.
– Время?
– И терпение. Мы должны ждать… обе должны терпеливо ждать, пока время не смягчит…
Она поспешно достала платок.
– Нет, нет, – сказал Уимс, – я совершенно с вами не согласен. Горевать так долго неестественно и неразумно. Простите мою прямоту, мисс Энтуистл, но я не знаю других слов, и я говорю, что упиваться – да, упиваться – горем неправильно. Вместо того чтобы терпеливо ждать помощи от времени, нужно взять быка за рога В таких случаях – поверьте, я знаю, о чем говорю, – тут его рука, та, что была дальше от мисс Энтуистл, мягко легла на руку Люси, и она чуть придвинулась к нему, – нужно не дать себе сломаться. Нужно стремиться быть мужественным, решительным – подавать пример.
«Ах, как он чудесен», – подумала Люси; такой большой, храбрый, простой, еще совсем недавно переживший ужаснейшую трагедию. В его словах чувствовалась сила. Ее дорогой отец и его друзья говорили совсем иначе. Их разговоры казались ей жидким огнем, бегущим по комнате, – такими они были быстрыми и сверкающими; часто она просто не понимала их, пока отец потом, когда она спрашивала, не объяснял ей суть простыми словами, всегда стремясь, чтобы она разделяла его мнение и понимала его. Каждое слово Уимса было ей понятно. Когда он говорил, ей не нужно было напрягаться, слушать изо всех сил; ей почти не приходилось думать. В ее нынешнем состоянии это невероятно успокаивало.
– Да, – пробормотала мисс Энтуистл в платок, – да… вы совершенно правы, мистер Уимс… нужно… это было бы более… более доблестно. Но если… если любишь кого-то очень нежно… как я любила моего дорогого брата… а Люси – своего драгоценного отца…
Она замолчала и вытерла глаза.
– Может быть, – закончила она, – вы никогда особенно никого не любили и не теряли.
– О, – прошептала Люси и придвинулась к нему еще ближе.
Уимс глубоко оскорбился. С чего это мисс Энтуистл решила, что он никогда никого особенно не любил? Оглядываясь назад, он видел, что любовь его была велика. Конечно, он любил Веру с величайшей преданностью, пока она сама не истощила ее. Он с негодованием спросил себя, что эта старая дева вообще может знать о любви.