Но маленькая ручка Люси, такая крепкая, такая понимающая, сжимала его руку. Это успокоило его.
Наступила пауза. Затем он очень серьезно сказал:
– Моя жена умерла всего две недели назад.
Мисс Энтуистл совершенно пала духом.
– Ах, – воскликнула она, – вы должны простить меня…
Однако ему так и не удалось убедить ее отправиться с ним и Люси за границу. Мисс Энтуистл неустанно старалась словом и делом выразить свое глубчайшее сочувствие его утрате – он не рассказал ей ничего, кроме самого факта, а она была не из тех, кто читает отчеты о следствиях, – и свою признательность за то, что он, сам обремененный горем, помогал им с такой преданностью и самоотверженностью. Но за границу она ехать не собиралась. Она сказала, что собирается отправиться в свой лондонский домик – вместе с Люси.
– Что, в августе? – воскликнул Уимс.
Да, там будет тихо, и к тому же они обе измучились и жаждали лишь уединения.
– Тогда почему бы не остаться здесь? – спросил Уимс, уже считавший тетку Люси эгоисткой. – Это место и так достаточно уединенное, ей-богу.
Нет, ни она, ни Люси не могли больше оставаться в этом доме. Люси нужно было оказаться в таком месте, что меньше всего напоминало бы ей об отце. Да, да, так действительно было бы лучше. Она прекрасно понимает и ценит благородные и бескорыстные мотивы мистера Уимса, предложившего поездку на континент, но они с Люси сейчас в таком состоянии, что сама мысль об отеле, официантах и оркестре для них просто немыслима. Все, чего они хотели, – это забиться в тихое, укромное гнездышко…
– Как раненые птицы, – проговорила бедная мисс Энтуистл, глядя на него с выражением собаки, поднявшей больную лапу.
– Весьма вредно поощрять Люси в мыслях о том, что она раненая птица, – сказал Уимс, изо всех сил сдерживая разочарование.
– Приезжайте навестить нас в Лондоне и помогите нам почувствовать себя героическими, – промолвила мисс Энтуистл с улыбкой, сдерживая слезы.
– Но мне было бы гораздо удобнее навещать вас здесь! – настаивал Уимс.
Однако мисс Энтуистл, хоть и готовая расплакаться, была непреклонна. Она отказалась оставаться в удобном месте, и теперь Уимс считал тетку Люси не только эгоистичной, но и упрямой. К тому же он находил ее черствой. Она воспользовалась им, а теперь бросала, даже не подумав о том, в какое положение ставит его.
Он проводил с мисс Энтуистл большую часть времени, так как последние два дня после похорон Люси была практически невидима, занимаясь разбором и упаковкой вещей отца. Уимс слонялся по саду, не зная, когда эти хлопоты внезапно закончатся, и не желая пропустить момент, если она выйдет. Мисс Энтуистл, которая не могла помочь Люси в этом душераздирающем деле, естественно, присоединилась к нему.
Эти два дня показались ему бесконечными. Мисс Энтуистл чувствовала, что между ними существует глубокая связь, а Уимс – что нет. Когда она сказала об этом, он с трудом удержался от того, чтобы ей возразить. По ее мнению, их связывала не только память о дорогом Джиме, которого они оба так любили, но и общность горя – потеря жены и потеря брата почти одновременно.
Уимс прикусил язык и промолчал.
Ей казалось естественным, увидев его в одиночестве под тутовым деревом, подойти и посидеть с ним. Ей казалось естественным, когда он вставал (его, должно быть, терзали воспоминания) и начинал расхаживать по лужайке, встать и идти рядом с ним. Она не могла оставить этого доброго, чуткого человека (а он, несомненно, был таким – иначе Джим не был бы к нему привязан, да и она сама видела, как он помогал ей и Люси) наедине с его печальными мыслями. И груз этих мыслей был двойным – ведь он потерял и ее брата, и свою жену.
Все Энтуистлы отличались состраданием, и, сидя или прогуливаясь с Уимсом, она изливала на него поток нежной доброты. Уимс курил трубку, практически не говоря ни слова. Так он держал себя в руках. Мисс Энтуистл, конечно, не знала этого и, принимая его молчание за немоту глубокой скорби, была так тронута, что готова была сделать для него все, что угодно, – все, что могло принести утешение этому бедному, доброму, страдающему созданию… кроме поездки в Остенде. От этого ужасного предложения она по-прежнему открещивалась, и даже после того, как все приготовления к отъезду из Корнуолла были закончены, он так и не смог уговорить ее остаться.
Поэтому Уимс пришел к выводу, что она не только эгоистична, но и упряма. И если бы не короткие минуты за едой, когда появлялась Люси и, несмотря на свое горе (очевидно, ее занятие сильно угнетало ее), слабо улыбалась ему и садилась как можно ближе, эти два дня стали бы для него невыносимыми.