Но после того, как он ушел той ночью, и весь следующий день в поезде она провела без него, как и первые несколько дней в Лондоне, ее охватили сомнения.
То, что ее ласкали, что она была «помолвлена», как настаивал Уимс, всего через неделю после смерти отца, не могло, как она думала, называться ничем худшим, чем, в крайнем случае, неуместностью. Это не оскверняло память о ее дорогом отце, не посягало на ее любовь к нему. Он первым бы порадовался тому, что она нашла утешение. Но ее беспокоило то, что Эверард – Уимса крестили с именем Эверард – мог думать о таких вещах, как любовь и новый брак, когда его жена только что умерла такой ужасной смертью, и он был там, и он первым увидел ее…
Она поняла, что, как только осталась одна, не могла смириться с этим. Мысль об этом постоянно кружилась у нее в голове, и она сама не в силах была понять, в чем именно суть. Когда она была с ним, он подавлял ее, погружая в оцепенение, заставляя закрывать глаза и отключать мысли, после потрясений и мук прошедшей недели просто отдаваться блаженству покоя и ласки в полузабытьи.
И только когда стали приходить его первые письма – такие простые, полные обожания, – принимая ситуацию такой, какая она есть, как ее преподнесли им жизнь и смерть, без лишних вопросов, без тени сомнений, без оглядки назад, но с трогательной, благодарной покорностью настоящему, – она постепенно обрела ту безмятежность, которая одновременно и поразила, и успокоила ее тетю.
И его письма были такими понятными. Лишенные сложных мыслей и тонких полунамеков, которые любил употреблять в письмах ее отец и все его друзья, они действовали на нее так успокаивающе. Почерк у него был округлый, неторопливый, будто у мальчика. Люси и раньше любила его, но теперь она влюбилась в него без памяти, и все из-за его писем.
Мисс Энтуистл жила в узком домике на Итон-Террас. Это был один из тех лондонских домиков, войдя в которые вы обнаруживаете на первом этаже – столовую, на втором – гостиную, на третьем – спальню и гардеробную, а на самом верху – комнату служанки и ванную. Для одного человека – в самый раз; для двоих там было тесновато. Настолько, что мисс Энтуистл никогда раньше никого не принимала, и теперь с появлением Люси гардеробную пришлось освобождать от всех ее платьев и шляпок, которые было некуда девать, и ночью они попадались висящими где-нибудь на перилах или с неожиданной бойкостью устраивались на краю ванны.
Но ни один Энтуистл не обращал внимания на такие мелочи. Никакие хлопоты не казались им чрезмерными, если речь шла о друге, а уж ради родной племянницы… Если бы только Люси согласилась занять настоящую спальню, а тетка, знавшая все особенности гардеробной, перебралась бы туда, эта тетка – настолько либеральными были принципы семьи – была бы совершенно счастлива.
Люси, конечно, лишь улыбнулась в ответ на такое предложение и аккуратно устроилась в гардеробной. Первые недели траура, которых мисс Энтуистл так боялась, текли спокойно и ровно, лучше всего описываемые словом «безмятежно».
В таком маленьком доме, если жильцы не умели мириться и приспосабливаться, повседневная жизнь превращалась в испытание. Мисс Энтуистл знала, что Люси не доставит хлопот, но боялась, что их общее горе в таких тесных условиях будет лишь обостряться от постоянного контакта.
К ее удивлению и облегчению, ничего подобного не случилось. Казалось, нечему было обостряться. Люси не только не тосковала – ее бледность и усталые глаза тех корнуолльских дней исчезли, – но почти с самого начала была безмятежна. Лишь в первые дни после отъезда она казалась немного растерянной, вела себя с теткой с какой-то странной робостью и передвигалась по дому почти на цыпочках, но это постепенно прошло. И если бы мисс Энтуистл не знала о ее страшной утрате, она бы сказала, что перед ней – пример скромного счастья. Это было подспудное счастье, не напоказ, но оно явно существовало, словно у Люси имелся какой-то тайный источник уверенности и тепла. «Неужели она обрела веру?» – удивлялась тетка, сама никогда не отличавшаяся религиозностью, как и Джим, да и вообще никто из Энтуистлов. Она отбросила эту мысль. Слишком уж неправдоподобно для кого-то из их породы. Но даже частые визиты в блумсберийский дом, где они с отцом прожили так долго, не могли стереть это странное ощущение внутренней защищенности, которое исходило от Люси. Вскоре, когда со всеми печальными хлопотами было покончено, книги и мебель были упакованы, дом сдан арендодателю, и ей больше не нужно было возвращаться туда, к воспоминаниям, ее лицо вновь стало прежним – нежным, мягким, готовым озариться улыбкой от одного слова или взгляда.