Люси смотрела на море, думая обо всем этом, разбирая происходящее как нечто любопытное, но не касающееся ее, с холодным пониманием. Ее разум был совершенно чист. Каждая деталь случившегося отчетливо стояла перед ней. Она все знала и ничего не чувствовала – как Бог, подумала она. Да, в точности как Бог.
На дороге, скрытой деревьями и кустами сада на пятьдесят ярдов в обе стороны от калитки, послышались шаги, и вот между ней и морем прошел человек. Она не заметила его, так как не замечала ничего, кроме собственных мыслей, и он прошел совсем рядом, а затем исчез.
Но он увидел ее в тот миг, когда поравнялся с ней, минуя калитку, и на мгновение застыл. Его поразило то, каким было ее лицо. Он не отличался наблюдательностью, а в тот миг вообще не замечал ничего вокруг, чересчур поглощенный своими делами. Однако внезапно наткнувшись на неподвижную фигуру у калитки с широко открытыми глазами, которые смотрели сквозь него, не замечая ни его, ни того, что кто-то прошел мимо, он отвлекся от самосозерцания и даже чуть было не остановился, чтобы разглядеть это удивительное создание. Однако его собственный кодекс чести не позволил ему сделать это, и он прошел еще пятьдесят ярдов, где кусты и деревья отделяли другую половину сада от дороги, но шаг его становился все медленнее, медленнее и медленнее, пока наконец у самого края сада, где дорога в одиночестве убегала дальше, петляя по траве на холмах вдоль берега, вниз и вверх, покуда хватало глаз, он не остановился, оглянулся, прошел еще пару шагов, снова замешкался, снял шляпу, вытер лоб, посмотрел на пустынную даль и длинную сверкающую змею дороги, а затем медленно развернулся и пошел обратно к калитке.
«Боже, как я одинок, – думал он, шагая. – Это невыносимо. Надо поговорить с кем-нибудь. Я так с ума сойду…»
Ибо этого человека – его звали Уимс – общественное мнение заставило удалиться от дел как раз тогда, когда ему больше всего нужны были общество и отвлечение. Ему пришлось уехать одному, расстаться со своей привычной жизнью минимум на неделю, покинуть свой дом на берегу реки, где только начался его летний отдых, уехать из Лондона, где хотя бы были клубы, – все из-за того, что общественность считала необходимым, что следует некоторое время побыть одному, чтобы избыть свое горе. Остаться наедине с горем – что может быть ужасней для человека? Он считал это пыткой, жесточайшей формой одиночного заключения. Он приехал в Корнуолл, потому что сюда долго ехать – целый день поездом туда и целый день обратно, сокращая неделю, минимальный срок, который общество отводило для соблюдения приличий. Но оставалось еще пять дней ужасающего одиночества, блужданий по скалам в попытках ни о чем не думать, без единой души, которой можно было бы открыться, без дела. Из-за этих «приличий» он не мог даже играть в бридж. Все знали, что с ним случилось. Об этом написали во всех газетах. Стоило ему назвать свое имя – и все было ясно. Это случилось так недавно. Еще на прошлой неделе…
Нет, это было невыносимо, ему необходимо поговорить хоть с кем-нибудь. Та девушка – со странным взглядом – явно не была обычной. Она будет не против того, чтобы с ним поболтать, немного посидеть в саду. Она поймет.
Уимс горевал, словно дитя. Он едва не расплакался, подойдя к калитке и сняв шляпу, когда девушка уставилась на него все тем же пустым взглядом, как будто все еще не замечала ни его самого, ни его слов, обращенных к ней:
– Не могли бы вы дать мне стакан воды? Я… так жарко…
Он запнулся под ее взглядом.
– Мне ужасно хочется пить… эта жара…
Он достал платок, вытер лоб. Он действительно выглядел измученным жарой: красное, растерянное лицо, капли пота на лбу. Он сморщился, как несчастный ребенок. А девушка казалась такой холодной, словно обескровленной. Ее руки, покоившиеся на перекладине калитки, выглядели не просто холодными – они казались ледяными, съежившимися от зимнего холода. Ее волосы были коротко острижены, так что нельзя было угадать, сколько ей лет – каштановые волосы, на солнце отливавшие золотом; ее маленькое лицо было бесцветным, кроме этих широко открытых глаз и довольно крупного рта – но даже ее губы казались замерзшими.
– Если это не слишком затруднит вас… – начал Уимс снова, но тут его переполнило отчаяние.
– Вы окажете мне куда большую услугу, чем думаете, – проговорил он, и голос его задрожал от горя, – если позволите зайти в сад на минуту, отдохнуть.
От искренней муки, слышавшейся в его голосе, пустые глаза Люси несколько оживились. До ее сознания дошло, что этот растерянный, страдающий от жары незнакомец о чем-то просит ее.