– Вам так жарко? – спросила она, впервые по-настоящему увидев его.
– Да, жарко, – сказал Уимс. – Но не в этом дело. Со мной случилось несчастье… ужасное несчастье…
Он умолк, подавленный воспоминаниями, несправедливостью обрушившегося на него кошмара.
– О, мне жаль, – глухо сказала Люси, все еще далекая от него, с глубоким безразличием. – Вы что-то потеряли?
– Боже правый, дело не в этом! – воскликнул Уимс. – Позвольте мне зайти… в сад… всего на минуту, посидеть с живым человеком. Это будет великой милостью. Вы ведь чужая – я могу рассказать вам, если позволите. Именно потому, что мы незнакомы. Я не говорил ни с кем, кроме слуг и чиновников, с тех пор как… это случилось. Два дня – ни слова с живой душой… Я сойду с ума…
Его голос снова дрогнул от горя, от поражения перед собственным несчастьем.
Люси не считала два дня без общения чем-то необычным, но в отчаянии незнакомца было что-то заставляющее выйти из оцепенения. Не насовсем – она все еще наблюдала за ним из другого мира, отстраненно, но теперь хотя бы видела его, и даже с некоторым любопытством. Он был подобен стихии в своей прямоте. Было в нем что-то, напоминавшее неодолимое явление природы. Но она не сдвинулась с места, и по-прежнему неуклонно смотрела ему прямо в глаза.
– Я бы с радостью впустила вас… если бы вы пришли вчера. Но сегодня умер мой отец.
Уимс изумленно уставился на нее. Ее слова прозвучали настолько ровно и буднично, словно она говорила о погоде.
Тут его осенило. Его собственное горе озарило его. Он, никогда не знавший боли, не позволявший себе волнений, не допускавший сомнений, последние семь дней жил, страдая и мучаясь – и если бы задумался над этим, мог бы стать жертвой несправедливых, поистине невыносимых, мучительных сомнений. Он понял то, чего не сумел бы понять неделю назад: что значил ее облик, ее оцепенение. С мгновение он смотрел прямо на нее, а она – прямо на него, и вдруг его большие теплые руки накрыли ее холодные руки, лежавшие на калитке.
– Так вот в чем дело, – сказал он, крепко сжимая ее руки, хотя она и не пыталась их высвободить. – Теперь я понимаю. Я все понимаю.
А затем добавил с простотой, которую его собственное горе вкладывало теперь во все его слова:
– Значит, решено. Нам, двум несчастным, надо поговорить.
И, не отнимая одной руки, другой он открыл калитку и вошел в сад.
Под тутовым деревом на лужайке стояла скамья – спиной к дому и его зияющим окнам, и Уимс заметил ее и, словно ребенка, взял Люси за руку и подвел к ней.
Она покорно последовалала за ним. Какая ей разница, стоять у калитки или сидеть под деревом? Этот сраженный горем незнакомец – реален ли он? Да и реально ли вообще что-то сейчас?
Пусть говорит все, что хочет, она выслушает его, принесет воды, а потом он уйдет, и к тому времени женщины наверху закончат, и она сможет вернуться к отцу.
– Я принесу воды, – сказала она, когда они подошли к скамье.
– Нет. Садитесь, – сказал Уимс.
Она села. Он тоже сел, отпустив ее руку. Ладонь бессильно упала на скамью между ними.
– Странно, что мы встретились именно так, – проговорил он, глядя на нее, а она равнодушно уставилась на освещенную солнцем траву за тенью тутового дерева, на гигантские кусты фуксии поодаль. – Я прошел через ад – и вы, наверное, тоже. Боже милосердный, и какой ад! Вы ведь не будете против, если я вам расскажу? Вы поймете, ведь и вы тоже…
Люси была не против. Ей было совершенно все равно. Она лишь смутно удивилась, что он считает, будто она пережила ад. Ад и ее дорогой отец – какое странное сочетание. Она начала подозревать, что спит. Все это ненастоящее. Отец не умер. Сейчас придет горничная, принесет горячую воду и разбудит ее обычным радостным утром. Человек, сидящий рядом, – слишком уж четкий для сна: раскрасневшееся лицо, мокрый от пота лоб, чувство тепла, исходившее от его большой руки, накрывшей ее руку мгновение назад, и даже легкие облачка жара, исходившие от его одежды, когда он двигался. Но все это было так невероятно… Все, что случилось после завтрака, просто не укладывалось в ее голове. И этот человек скоро окажется просто следствием вчерашнего ужина, а за завтраком она расскажет отцу про то, что ей приснилось, и они посмеются.
Она беспокойно пошевелилась. Это не было сном. Это было реальностью.
– История невероятно ужасна, – необычайно печальным голосом произнес Уимс, разглядывая ее головку с ровно подстриженными волосами и строгий профиль. Сколько ей? Восемнадцать? Двадцать восемь? С такой стрижкой трудно сказать наверняка, но в любом случае она молода по сравнению с ним, ведь ему было уже хорошо за сорок, и он был сломлен, совершенно сломлен обрушившимся на него кошмаром.