– Настолько ужасна, что я бы не стал говорить, если б вы могли расстроиться, – продолжал он, – но вы ведь чужая, и, возможно, это поможет вам с вашим горем, потому что, что бы вы ни пережили, я страдаю куда сильнее, и тогда ваше горе покажется не таким уж тяжким. Да и мне необходимо выговориться, иначе я сойду с ума…
«Это точно сон», – подумала Люси. Наяву так не бывает – это же полный абсурд.
Она повернула голову и посмотрела на него. Нет, не сон. Ни один сон не мог быть таким осязаемым, как этот человек. Что он говорит?
Он мучительно выговорил, что его зовут Уимс.
– Вы – Уимс, – мрачно повторила она.
Это не произвело на нее впечатления. Ей было все равно, Уимс он или нет.
– Тот самый Уимс, о котором на прошлой неделе писали во всех газетах, – сказал он, видя, что имя ничего ей не говорит. – Боже, – он снова вытер лоб, но на нем вновь выступили капли пота, – каково видеть свое имя на первых полосах повсюду!
– Почему ваше имя было в газетах? – спросила Люси.
Ей не хотелось знать; она задала вопрос машинально, прислушиваясь только к звукам, доносившимся из открытых окон комнаты наверху.
– Вы здесь что, не читаете газет? – ответил он вопросом на вопрос.
– Кажется, нет, – сказала она, прислушиваясь. – Мы только обустраивались. Кажется, даже еще не успели их выписать.
На лице Уимса появилось выражение облегчения – по крайней мере, от части того напряжения, в котором он, очевидно, пребывал.
– Тогда я могу рассказать вам правду, – сказал он, – без тех чудовищных намеков, которые звучали на следствии. Как будто мне и так недостаточно пришлось выстрадать! Как будто то, что случилось, уже само по себе не было ужасным…
– Следствие? – переспросила Люси. Она снова повернулась к нему. – Ваше горе связано со смертью?
– А разве вы не понимаете, что лишь это могло привести меня в такое состояние?
– О, мне жаль, – сказала она, и в ее глазах и голосе появилось что-то живое, что-то мягкое. – Надеюсь, это не был кто-то, кого вы… любили?
– Это была моя жена, – сказал Уимс.
Он резко встал – при мысли об этом, обо всех перенесенных страданиях, у него едва не брызнули слезы, – отвернулся и начал обрывать листья с ветвей над головой.
Люси следила за ним, слегка наклонившись вперед.
– Расскажите, как это случилось, – тихо сказала она через мгновение.
Он вернулся и тяжело опустился рядом, и, то и дело восклицая, как такое ужасное несчастье могло случиться с ним, с тем, кто до сих пор никогда…
– Да, – понимающе и серьезно сказала Люси, – да, я знаю…
…никогда не сталкивался – ну, с несчастьями, – и он рассказал ей, как все было.
Они уехали, он и его жена, как делали каждое 25 июля, на лето в свой дом у реки, и он с нетерпением ждал безмятежного безделья после месяцев, проведенных в Лондоне, – просто валяться в ялике, читать, курить, отдыхать – в таком месте, как Лондон, ужасно выматываешься, – и не успели они пробыть там и суток, как его жена… как его жена…
Воспоминание было слишком мучительным. Он не мог продолжать.
– Она была… очень больна? – тихо спросила Люси, давая ему время прийти в себя. – Думаю, так было бы хоть немного легче. Позволило бы хоть немного подготовиться…
– Она вообще ничем не болела! – воскликнул Уимс. – Она просто… умерла.
– О! Как мой отец! – вскрикнула Люси, теперь полностью оживившись. Теперь она накрыла его руку своей.
Уимс схватил ее руку и быстро заговорил.
Он писал письма, сказал он, в библиотеке, за столом у окна, с видом на террасу, сад и реку; всего час назад они пили чай; вдоль этой стороны дома, где были библиотека и главные комнаты, шла выложенная плитами терраса; и вдруг между ним и светом мелькнула огромная тень – всего на мгновение, и тут же исчезла; и в тот же миг раздался глухой удар; он никогда не забудет этот звук; и там, за окном, на плитах…
– О, нет… о нет… – простонала Люси.
– Это была моя жена, – торопливо продолжал Уимс, не в силах остановиться, глядя на Люси глазами, полными ужаса. – Она упала из верхней комнаты дома – та служила ей гостиной, так как оттуда открывался красивый вид – прямо напротив окна библиотеки – она пролетела мимо моего окна, как камень… она разбилась… разбилась…
– О, нет… о…
– Теперь вы понимаете, в каком я состоянии? – воскликнул он. – Понимаете, почему я почти сошел с ума? И вынужден быть один – вынужден соблюдать приличия, как того требует общество, и не могу ни о чем думать, кроме этого ужасного следствия.