И тут мы поняли, что неожиданное чудо было на самом деле долгожданным. То, к чему мы меньше всего были готовы, было как раз самым желанным для нас. К своему удивлению мы обнаружили, что, если мы и забыли об этом умом, то не забыли сердцем. Наши сердца оказались мудрее наших умов. В сердце мы ждали не политических преимуществ и военных побед. На это рассчитывает ум, а он как раз был застигнут врасплох. Но сердце ждало Иерусалима с мессианской мудростью. Хочется выразить это состояние строкой "Песни песней": "Я сплю, но бодрствует сердце мое". Наши мудрецы так поясняют эти слова: "Израиль заснул, ожидая конца изгнания, но сердце его не спит и ждет освобождения". Мы пробудились в мессианский час истории и поняли, что сердца наши все это время не спали. Если мы и забыли о свободе, то о ней помнили стоявшие за нами поколения. Если мы и подчинились истории силы, то вся еврейская история не изменила своего направления. Волей-неволей нам пришлось принять то, что было надеждой веков. И то, что произошло у нас на глазах, подтвердило правду, которую всегда чувствовали наши сердца, правду, которую мы так часто отрицали.
После двух тысяч лет изгнания нашему поколению был дарован Сион. В этой точке мы встретились со всей еврейской историей. Мы как будто бы разговаривали с патриархами, гуляли с царем Давидом, слушали пророков, утешали мучеников. Мидраш рассказывает, что на горе Синай в дни дарования Торы присутствовали все еврейские души: и тех, кто умер, и тех, кому предстояло родиться. Когда мы стояли у отвоеванной Стены плача, с нами были все, кто в веках мечтал об этом событии. Стена хранила в себе память обо всех стенах гетто, тюрем, концентрационных лагерей. Стена свидетельствовала, что изгнание не было "просчетом" Бога. Она давала уверенность, что рано или поздно придет избавление. Как? Не так важны подробности. Главное, что "народ, блуждавший в потемках, увидел великий свет…"[8]. И люди испытали такое чувство единения, которое никогда еще не испытывало наше поколение. В эти судьбоносные дни мы действительно были одним народом. Я говорю здесь не о том единстве, которое естественно возникает в моменты угрожающей стране опасности, или о единстве восторга перед общей победой (в Израиле, кстати, не было официального всенародного празднования). Я имею в виду единство духа перед величием мессианского опыта. Ощущение мессианской эры нашло свое выражение в единстве народа. Израиль почувствовал свое всемирное предназначение, и это дало ему новое самоосознание. Возможно, многие не поняли этого так глубоко. И все же это ощущение может стать основой для будущего всего народа.
Разве Машиах уже пришел? Достаточно выглянуть в окно, чтобы убедиться в ошибочности такого предположения. Но мессианская эра настала, и люди с чувствительным сердцем видят, как в результатах человеческой деятельности неожиданно проявляется Божье руководство. Катастрофа унесла целые прославленные общины, и мы знаем, что им больше не возродиться. Пути назад, в прошлое, нет. Но куда мы идем? Раньше нам не хватало уверенности, мы заблудились, потеряли себя. Но разглядев улыбку на лице Бога, мы можем начать сначала. После каждой трагедии иудаизм двигался вперед. Падение Первого Храма привело к созданию синагог, вокруг которых сплотились евреи. После разрушения Второго Храма был записан Талмуд. После Катастрофы евреи вернулись в Сион. Что же это дало современному иудаизму?
Галутному иудаизму не хватало целостности экзистенциальной реальности, в которой мог быть совершен поступок веры. Изгнание постепенно сужало область применения заповедей. Например, в Вавилоне, где обширные территории были густо заселены евреями, им разрешалось жить по законам Торы и под руководством эксиларха [9], власть которого признавалась государством. В средние века, несмотря на гнет, у евреев существовала значительная внутренняя автономия, хотя сфера, где иудаизм мог повлиять на реальную жизнь, весьма сузилась. Возможность совершить еврейский поступок все уменьшалась, но даже в гетто нового времени еврейская жизнь все еще теплилась. Чем меньше евреи были вовлечены в экономику и культуру коренного населения, тем свободнее они были духовно. Когда упали стены гетто, иудаизм стал катастрофически быстро превращаться в обрядовую религию. После уничтожения великих общин Европы возможность творческого развития иудаизма стала проблематичной. В коммунистическом мире еврей попросту лишен еврейской идентификации. А в демократических странах, где на деле существует полная свобода совести, именно эта свобода способствует падению значения иудаизма в жизни еврея. Евреи участвуют во всех областях человеческой деятельности, но происходит это в мире, где невозможен значимый поступок веры. Никогда еще иудаизм не был так лишен живой реальности, как в наши дни. Даже для верующих евреев в галуте иудаизм — их личная забота. Без поддержки истории он обречен на увядание.