Он смотрел на то, как мальчишки играют в «шахматные догонялки» — странную игру, в которой правила знали только они. И вдруг повернулся к Марте: — Ты заметила, что они всегда защищают короля, даже если сами под ударом? — Ага, — отозвалась она. — Хотя не думаю, что они сами это понимают. — Никто из нас не осознаёт, когда делает жертву, — пробормотал он. — Только потом, по записям партии. Или по синякам.
Она удивлённо на него посмотрела. — Ты математик?
Он усмехнулся. — В прошлом. Олимпиады, кафедры, статьи. А потом… всё. Сброс фигуры с доски. — И теперь — здесь?
— И теперь — пишу, — пожал он плечами. — Рассказы. Иногда — стихи. Марта не сдержала улыбки. — От математики к поэзии — странный переход. — Не страннее, чем от юриспруденции к портретам, — сказал он тихо.
Марта замолчала. Потом кивнула. Впервые — не в обороне. Не прячась.
А потом, ближе к вечеру, когда дети расползлись по комнатам, а чайники зашипели на кухне, она осталась одна за столом — дорисовывала Тучку. Он захотел быть «с облаком за спиной, но не с дождём». И она старалась.
К ней подошла женщина. Ирина Михайловна.
Они уже виделись. Когда Марта привела Веру. Потом мельком — между делом, в коридоре, когда та кивала ей, проходя мимо. Но только сейчас — по-настоящему.
— Ты не волонтёр? — спросила она просто, наливая себе чай. — Нет. — Просто приходишь? — Да. — Это хорошо. — Правда? — Марта чуть прищурилась. — А не кажется, что я… лишняя?
Ирина Михайловна посмотрела на неё долгим, спокойным взглядом. — Лишние — это те, кто ничего не хочет ни дать, ни понять. А ты сидишь часами и рисуешь людей так, как будто видишь их изнутри. Это не может быть лишним.
Марта опустила глаза. — Я ведь не знаю, зачем я тут. — Зато ты знаешь, что хочешь остаться. Пока. Этого достаточно.
Ирина Михайловна ещё немного постояла рядом, поглядела на наброски на листах, кивнула сама себе и ушла — тихо, как и подошла. Марта осталась одна, с полуготовым портретом Тучки, с тем особенным вечерним светом, который всегда кажется чуть грустнее дневного.
За окнами серело. Детские голоса постепенно стихали. Где-то на втором этаже включили музыку — приглушённо, так, что мелодия была больше вибрацией, чем звуком. Марта сложила листы в папку. Руки немного зябли, но не от холода — просто вечер подступал ближе, и вместе с ним — та самая пустота, которая раньше всегда приходила сразу.
Но сегодня… нет. Что-то держало. И это что-то — тёплый свет из кухни и запах какао, тянущийся по коридору.
Она на цыпочках прошла вглубь, стараясь не шуметь.
И вот — коридор.
Подоконник.
Лена.
Кружка стояла на батарее, из неё шёл пар с лёгким запахом какао и чего-то пряного — может быть, корица, а может, просто детство.
Когда Марта подошла, Лена не повернулась. Только сказала:
— Уже не такой горячий, наверное. Но если хочешь — можно попробовать. Не ядовитый.
Марта села рядом, чуть смутившись.
— Ты не такая как остальные тут. Обычно все такие яркие. А ты — будто стараешься быть фоном.
— Спасибо, — хмыкнула Лена. — Самый странный комплимент недели.
Она пододвинула кружку. Марта сделала глоток. Тёплое. Немного горькое.
— А ты давно здесь? — спросила Марта.
— Всю жизнь, — сказала Лена. — В прямом смысле. Я — из выпускников. Сначала росла тут, потом сбежала, потом вернулась. Волонтёром. Героем. Дурой. Назови как хочешь.
— Почему вернулась?
Лена вздохнула, глядя в окно. — Потому что все мои суперсилы остались здесь. Там, в большом мире, мне казалось, что я — никто. Здесь… я знаю, для кого я что-то значу. Она замолчала на секунду. — Тут можно не быть идеальной. Тут можно просто делать. Без объяснений.
Марта опёрлась затылком о стену.
— Я всё время чувствую, что должна объяснять. Своё существование, свои слова, свою тишину.
— У тебя очень громкая тишина, — сказала Лена. — Это плохо?
— Это честно.
Они посидели молча. Не глядя друг на друга. Просто дыша. У Марты в голове крутились обрывки фраз, как листья в ветре: «суперсилы остались здесь», «не быть идеальной», «громкая тишина».
— А ты думала, что у тебя вообще нет места, да? — вдруг спросила Лена, будто услышала эту мысль.
Марта кивнула. — И всё ещё думаю.
Лена пожала плечами. — У нас нет табличек. Но если хочешь — твоё имя можно написать на кухонной кружке.
Марта рассмеялась. Низко, неожиданно. — Я подумаю.
— Только не тяни. А то дети подумают, что ты волшебная гостья, и начнут загадывать желания.
Марта усмехнулась. Но где-то внутри — в самом тихом, самом забытом уголке — что-то согрелось. Её имя. На кружке. В кухне, где пахнет корицей и мукой.