Калитка скрипнула. Двор оказался тише, чем улица. Почти глухим. Будто весь шум города остался снаружи. А внутри пахло… нет, не хлоркой и не лекарствами. А тёплым тестом, яблоками, корицей. Как будто кто-то только что вынул пирог из духовки.
Дверь отворилась сама собой — или Вера толкнула её так легко, что Марта даже не заметила.
Пол — деревянный, с мягким поскрипыванием. Стены — выкрашены в пастельные цвета, кое-где с детскими рисунками. Свет — не белый, не холодный. Тёплый, как вечер у бабушки, если у тебя была бабушка, которая ждала тебя с какао.
И смех. Где-то в глубине. Не резкий, не визгливый, а спокойный, будто кто-то рассказывал сказку и её слушали по-настоящему. На пороге появилась женщина. Седые волосы, собранные в пучок. Морщины — не старческие, а как от солнца и усталости. Глаза — тёплые, но прищуренные. Взгляд — проницательный, такой, от которого трудно спрятаться.
Марта инстинктивно остановилась у входа. Немного неловко, немного в стороне. Так, как она стояла всю жизнь — чуть в стороне от себя.
— Это Марта. — Вера представила девушку так будто бы принесла котенка домой и протягивая его маме сообщала что теперь он будет жить тут.
— Здравствуй Марта. — Голос женщины — глубокий, чуть хрипловатый, будто она много смеялась и много плакала в жизни.
Марта кивнула.
— Спасибо, что привела её обратно.
— Она сама… — начала Марта, но слова застряли. Что значит "сама"? — Я просто… — Она качнула головой. — Я проходила мимо.
— Всё равно, — сказала женщина. — Не все пойдут за ребёнком. Особенно — в таком состоянии.
Марта вздрогнула. «В таком». Это как — в каком? Она хотела было выпрямиться, возразить, но не смогла. Она ведь и правда… в каком-то.
— Я в порядке, — буркнула она.
— Конечно, — женщина кивнула. Не споря. Но и не веря.
Марта посмотрела на неё. В этом взгляде было слишком много понимания. Будто она знала. Всё. Даже то, чего сама Марта не хотела знать.
Вера исчезла в глубине коридора, почти растворилась — как будто её действительно звали и она просто вернулась на своё место, к людям, которые знали, что делать, когда ты возвращаешься.
Марта осталась. Не знала, идти ли дальше. Не знала, что тут вообще делает. Рядом, из открытой двери, доносился голос — тёплый, смеющийся, со щёлканьем ручки фломастера о стол:
— Ну а если ты — облако, то какого ты цвета?
— Серебряного! — выкрикнул кто-то детским голосом.
— А почему не розового?
— Потому что розовый — это девчачий, — отозвался другой голос. И за этим последовал хохот. Лёгкий, добрый.
Марта подошла ближе. Не заглядывая внутрь — просто так, как будто случайно оказалась возле этой двери. В комнате за длинным столом сидели несколько детей и двое взрослых. Один — высокий, лохматый, с вязаным шарфом, второй — девушка в клетчатой рубашке, с фломастером в зубах, пока рисовала что-то на доске.
— Облака бывают любых цветов, — сказала она. — Даже невидимые. Особенно если это облако — из грусти.
— Тогда я такое, — вдруг сказал один мальчик. — Я грустно-невидимый.
— Но всё равно видимый нам, — мягко ответил парень. — Потому что даже если ты думаешь, что исчез — кто-то всё равно тебя видит, те кому ты важен.
Марта почувствовала, как у неё свело горло. Эти слова, такие простые и будто бы не к ней — пронзили сильнее, чем любой упрёк.
Её мама бы фыркнула. «Чушь. Сопли. Нечем людям заняться — облака обсуждать. Выросли бы уже. И занялись делом.»
И именно в этот момент девушка в рубашке заметила её.
— Привет, — просто сказала она. — Ты к Вере?
Марта кивнула. Потом подумала и отрицательно качнула головой. — Я… просто. Случайно.
— Бывает. Тут почти все случайные, — с улыбкой ответила та. — Я — Лена. Это Тим. Мы тут иногда придумываем, что делать с красками и печеньем. Хочешь к чаю?
— Я не... — Марта хотела отказаться. Хотела сказать, что у неё дела, и вообще она просто зашла на минуту. Но не сказала. Потому что внутри… что-то сместилось.
— Я не понимаю, зачем вы всё это делаете, — вдруг сорвалось с губ. — Вы ведь ничего не получаете. Только тратите время.
Лена не обиделась. Не удивилась. Только кивнула.
— А ты никогда не хотела делать что-то просто потому, что можешь?
Марта молчала.
— Или потому что тепло становится внутри, когда рядом кто-то улыбается — и ты знаешь, что это чуть-чуть и твоей вины тоже?
— Мама сказала бы, что это слабость. Что вы просто избегаете настоящей жизни.
— А что такое настоящая жизнь? — тихо спросил Тим. — Там, где цифры, показатели и вечный цейтнот¹
Марта хотела сказать: да, но слова не вышли. Потому что в глубине — очень глубоко — она завидовала им. Их лёгкости. Их странному счастью. Тому, что они вообще могли сидеть здесь, пить чай и рисовать облака.