Карандаш замирает на секунду. Потом продолжается.
Вера чуть наклоняется, смотрит на лист, потом на Марту.
— Вот видишь? Ты не забыла. У тебя под пальцами всё оживает.
Марта молчит. Но дышит глубже. И впервые за всё это время — не хочет прятать то что нарисовала.
Через день она снова стояла у зелёной калитки.
Сначала просто смотрела. Пальцы в карманах дрожали — не от холода, а от чего-то другого, неуловимого. Будто перед прыжком. Или падением.
Дверь открыла Лена. Просто. Без удивления. — Ты? — Я. — Ну заходи.
Вера подбежала через минуту — в шерстяных носках, с прилипшей к локтю мукой и таким лицом, будто прошло не два дня, а две минуты. — Пойдём. У нас пирог опять не получился. Надо, чтобы ты на него посмотрела, как на портрет. Может, он тогда перестанет быть уродом.
Марта не знала, зачем она здесь. Просто пришла. Просто снова.
В этот раз она достала карандаши сама. Бумагу — из ящика у окна. Никто не спрашивал. Она села в уголке, где мягкий свет, и Вера уселась напротив, сцепив пальцы на коленях. — Сегодня ты рисуешь кого хочешь, — сказала девочка. — Или не рисуешь вообще. Просто сиди.
Она рисовала. Медленно. Осторожно. Сначала — только тени. Только плечо. Только изгиб губ. Потом — взгляд. Тот самый, в котором было слишком много понимания для такого маленького лица.
К ней подходили дети. Кто-то издалека. Кто-то садился рядом, молча.
Один — мальчик с узким лицом, как будто вытянутым вверх, и глазами, в которых пряталась вода. Он молча присел у стены. Лена наклонилась к ней и прошептала: — Это Невидимая Тучка. Мы его так зовём. Он сам себя так назвал. У него плохое настроение прячется — как дождь в облаках. Почти не видно, пока не хлынет.
Марта посмотрела на него.
— Можно тебя нарисовать? — спросила она.
— Можно. Только не делай меня скучным. И не грустным. Он на секунду помолчал. — Я просто не знаю, какое у меня лицо, когда я не притворяюсь.
Эти слова ударили в самое сердце. Не как боль. Как правда.
— Тогда я постараюсь нарисовать тебя настоящим. Даже если ты сам не знаешь, какой ты.
Он кивнул. — Договорились.
С каждым портретом Марта начинала дышать.
Не потому что стало легче. А потому что впервые — стало возможно.
Волонтёры сначала переглядывались. Мол, "ничего себе". Потом перестали. Просто наливали ей чай, оставляли бумагу на подоконнике, махали рукой.
— Ты теперь как тень, — сказал Тим однажды. — Только тень теплая. Не пугаешь.
Она не знала, что ответить. Просто осталась.
Она стала замечать голоса. Запоминать запахи. Разбирать смех — у кого визгливый, у кого тонкий, как капли дождя.
Однажды, сидя у окна, с карандашом, она вдруг поняла: она не хочет уходить.
Здесь всё ещё не было дома. Но пахло корицей, пледом, детским дыханием, которое не боялось быть услышанным.
А главное — здесь было волшебство. Без палочек. Без фокусов. Без заклинаний.
Просто — люди. Смешные, уставшие, настоящие. Слишком сильные, чтобы притворяться, что у них всё в порядке.
И она была одной из них. Пока рисовала — не бездарность. Пока слушала — не ошибка. Пока жила — не провал.
И в голове тихо звучал голос Веры: « Я ищу. Иногда тех, кто не знает, что их нужно найти.»
Её нашли
И она себя начинает находить.
Глава 7: Когда не верят
Дверь в приют уже не казалась такой тяжёлой. Когда-то Марта толкала её с замиранием сердца, будто вторгалась в чужое пространство. Теперь — просто входила. Как в комнату, где тебя не ждут специально, но всегда рады, если появишься.
Лена махнула ей рукой с кухни. — Ты сегодня рано. — У меня короткая пара, — пробормотала Марта. — Тогда пирог тебе точно достанется. Без корки, кстати — мы заботимся.
Дети больше не бегали от неё стайкой с настороженными взглядами. Теперь наоборот — тянули за рукав, спрашивали, кого сегодня рисовать, приносили свои каляки, гордо демонстрируя: «Смотри, это ты, но как дракон».
Марта смеялась. Не громко. Не всегда. Но это уже не было случайностью.
Она уже знала имена. Знала, кто говорит сквозь смех, потому что не умеет по-другому. Кто прячется за резкостью. Кто говорит много, потому что боится, что замолчав, станет невидимым. Она их чувствовала.
И себя — с ними.
В какой-то момент она даже поймала себя на том, что мысленно расставляет всех как на листе: у кого какая линия, какой свет. Кто — мягкая акварель, а кто — резкий уголь.
Сегодня было спокойно. Вера лепила что-то из солёного теста, хмурясь так сосредоточенно, будто от этого зависело благополучие всего двора. В углу сидел Тим и поправлял очки — на нём был потрёпанный вязаный жилет с дыркой на вороте и футболка с надписью «Матрица — это про линейную алгебру».