– Держи его!
Воропаев успевает поймать Давлатова до встречи с жестокой реальностью, то есть с осколками и острыми деревяшками.
Я наблюдаю милую картину: посреди Мамаева побоища Воропаев стоит и держит под мышки Давлатова. Взглядом цепляю настенные часы – три часа ночи. Круто, чё.
Продолжая их рассматривать, борюсь с двумя противоположными желаниями – остаться стоять и посмотреть, что Воропаев будет делать со своим драгоценным шефом, и пойти помочь перенести тело отчима в более комфортные условия. Человечность во мне побеждает благодаря тяжелому вздоху Воропаева:
– Всё, он теперь меня точно уволит!
Не удержавшись, ехидно интересуюсь:
– А Вы думаете, он вспомнит, что случилось? Сколько он выжрал сегодня? – а потом деловито продолжаю, – А он кабинет тоже разгромил?
Воропаев отвечает:
– Нет, не успел.
Облегченно вздыхаю, тащить этого племенного быка на второй этаж у меня нет никакого желания. Хорошо, хоть Матвей не проснулся!
– Надо его туда отнести. А завтра проспится, тогда и видно будет.
Потом задаю тот вопрос, что вертится на языке:
– А с чего дебош-то?
Потому что хоть отчим и специфический фрукт, но такое я вижу в первый раз. Хочется, чтобы и в последний. Но тут Воропаев отводит глаза и начинает заметно нервничать. Ох, не нравится мне это все.
Я приближаюсь к мужчинам, подхватываю Давлатова за ноги, и мы относим его в кабинет. Благо, что девочка я спортивная. Но он все-таки тяжелый, гад. Там пристраиваем уважаемого Сергея Владимировича на диван для ночлега. И тут Воропаев непонятно у кого спрашивает:
– Может, его раздеть.
Я глубокомысленно изучаю мужскую фигуру.
– Лично я его без одежды не очень хочу видеть. Но если Вы хотите лицезреть своего любимого шефа без штанов и в беспомощном состоянии, то мешать я Вам не буду. Только выйду.
– Ладно, тогда и так сойдет – печально вздыхает Воропаев.
Я высказываю следующее соображение:
– Вот только пледиком его прикрыть не помешает. А то, не дай Бог, до утра проснется.
Я приношу плед, Воропаев укрывает им Давлатова и, убедившись, что, тот нормально дышит, мы выходим из кабинета.
Воропаев интересуется у меня:
– А что с гостиной делать?
– В три часа ночи? Ничего. Завтра день будет.
А сама думаю, что неплохо будет любимому отчиму показать наглядно, к чему приводит злоупотребление спиртными напитками.
Сейчас меня занимает другое.
– Из-за чего это произошло? – спрашиваю у Воропаева.
Тот начинает мяться.
Я прикрикиваю:
– Ну?
Он, не глядя мне в глаза, выпалил:
– Дина Витальевна в коме.
Вроде бы простая фраза, и смысл ее тоже ясен как свет. Но все, что я могу, это тупо переспросить:
– Мама?
Нет, это не может быть правдой. Мама, она должна вернуться из больницы. Я... я, кажется, забываю, как нужно дышать. Я не могу, не хочу остаться одна! Мне всего пятнадцать!
Шепчу пересохшими губами:
– Как это произошло?
Воропаев сбивчиво объясняет:
– Осложнения при родах. Стали срочно делать кесарево. В общем, пока делали, остановилось сердце. Его запустили... Но не сразу. И вот кома.
За этими словами меня накрывает – она просто сейчас умирает. И ничего нельзя сделать.
А Воропаев тем временем добавляет:
– И еще, Лен. У тебя теперь есть сестра.
Я не могу сейчас воспринимать что-нибудь кроме новостей о маме.
Я не знаю как, но мне удается взять под контроль свой голос:
– Мне нужно побыть одной.
Как во сне бреду к себе в комнату, сажусь на кровать и сижу, сижу. Из головы выветрилось все. Из сердца вытянуты все чувства.
Я выпала из времени. И не знаю, как быть дальше.
Но беда в том, что это "дальше" существует. И я не одна. Есть Матвей, есть сестра, у которой пока еще нет даже имени. И есть отчим. Но непонятно, насколько на него можно положиться в кризисной ситуации.
Если предположить само худшее, детдома я не боюсь. Я не верю, что дядя Леша допустит это. Но как быть с Матвеем и сестренкой? У них есть отец. Только вот готов ли он им быть? А от его желаний тоже уже ничего не зависит.
Пора этого небожителя привести в чувство. Потому что все получилось, как получилось. И что будет дальше, не ясно.
С этой мыслью я сворачиваюсь в клубок и проваливаюсь в тяжелый сон.
На утро звоню классному руководителю. В лицей сегодня не пойду. Мне очень трудно выговорить в одном предложении слова "мама" и "кома", но я справляюсь и с этим. Слава Богу, меня понимают и дают мне время прийти в себя. Это то, что нужно.