Т о р б е е в. Речь сегодня не обо мне, Анатолий Иванович. (Ковалевой.) Не понимаю, Елена Михайловна, почему мы должны играть все, включая перерывы, тогда как нас интересует одно: мотивы, по которым вы отказали мне в иске. В вашей воле прервать к чертям этот перерыв, и мы двинемся дальше.
К о в а л е в а. Нет, мы не прервем к чертям перерыв. У нас были перерывы в заседании, но не было перерывов в жизни. Жизнь текла своим чередом. И тут я не уступлю ничего. Рассматривайте это как мои добровольные показания.
Т о р б е е в. Ну, зачем так остро ставить вопрос?
К о в а л е в а. Не нужны нам кривые ходы, Георгий Николаевич. Все в нашей жизни взаимосвязано, слишком от многого мы зависим. От настроения, от симпатии ближних, от собственного прошлого, от характера, от воспитания, от собственной трусости, наконец… И если встал вопрос, дружеский милый вопрос, — имею ли я право быть судьей? — я отвечу на него так: а кто будет после меня? И мне не хочется уступать стул. Просто до слез не хочется. Потому что в моей работе острота есть, можно пользу принести, грязь изобличить, справедливость откопать… Словом, мы сейчас вспомним и восстановим перерыв. Между прочим, во втором перерыве вы как раз подошли ко мне и почему-то заговорили о старике… Я удивилась, что ни слова не сказали о Мещерякове… (Вздохнув, миролюбиво вдруг, признаваясь.) Правда, вы еще не знали, что это он…
Т о р б е е в (с улыбкой). Да, я заметил: этот человек пришел и ушел. А ведь вы просили его всего лишь звонить… Он что — так и не позвонил после?
К о в а л е в а. Знаешь, Юра, не теряй времени, дорогой!..
Ф о м и н. Восстановим перерыв. Что говорили вы о старике, Георгий Николаевич?
Т о р б е е в (проходит медленно среди участников и останавливается возле Ковалевой. Говорит твердо). Одно пожелание, оно не понравится вам. Я мог бы равнодушно промолчать, но это доброе замечание коллеги. К спору нашему о лотерейном билете оно не относится, и это не замечание, а совет.
Ковалева подняла на него глаза.
В зале заседаний я вижу вашего бывшего свекра. Отправьте его домой, Елена Михайловна. К его родным детям!
Ковалева поднялась, темнея, молчит.
(Тоном добрым.) Конечно же, вы лечили его, ухаживали и, как обаятельная женщина, дали, видимо, еще нечто такое, неуловимое, некий психологический допинг, вызывающий новый интерес к жизни, а в этом никто так не нуждается остро, как старики… Но есть и другая, уязвленная сторона. Страшно подумать, в каких грехах она способна вас обвинить. Зная решимость той, другой стороны, я хочу оберечь вас. Репутация ваша должна быть примерной.
Ковалева обернулась к Фомину. Тот молчит.
Это наш крест, Елена Михайловна. Да, хорошая репутация всем нужна, но для нас с вами это качество профессиональное. (Озадаченный ее холодным молчанием.) Извините. Я говорил как товарищ.
Ковалева бросила взгляд на площадку и, задумавшись, села, заняв прежнее положение. Торбеев возвращается к Фомину. Мстислав Иович возится с металлической коробкой.
М е щ е р я к о в. Как думаете, надолго затянется заседание?
М с т и с л а в И о в и ч. Судебное заседание как жизнь. Возникают самые неожиданные повороты. (Тихо.) Товарищ, будьте добры, загородите меня… (Объясняет, смущенно улыбаясь.) У меня в этой коробочке наполненный шприц. Приходится колоться два раза в день… Это инсулин.
К о в а л е в а (вдруг спокойно, Торбееву). Георгий Николаевич, сегодня же мой свекор будет отправлен к родным детям. Я сейчас же скажу ему.
М е щ е р я к о в. Позвольте, я сделаю укол?
М с т и с л а в И о в и ч. Умеете?
М е щ е р я к о в. Я врач.
М с т и с л а в И о в и ч (закатывая рукав). Я, в общем, сам наловчился, хотя по утрам обычно меня колет моя сноха…
Мещеряков быстро взглядывает на него.