Т о р б е е в. Безусловно — да!
К о в а л е в а. Значит, вопрос исчерпан.
Фомин и Торбеев отступают в глубину.
(Делая шаг в сторону. Застенчиво Мещерякову.) Дай пиджак, пожалуйста.
Мещеряков, глядя на нее, снимает пиджак.
(Тихо.) Я не замерзла. А знобит. Как на пароходе. Помнишь? (Не давая ему накинуть пиджак. Слегка отстраняя его.) Сама.
М е щ е р я к о в. Что-то изменилось?
К о в а л е в а. Все сама люблю… (Кутаясь в пиджак.) Сядем тут, на ступеньку? Только тихо, ладно? У старика плохой сон. У тебя с билетом в порядке?
Мещеряков кивнул, взял ее руку, она отняла.
Наш пароход был замечательный. (Положив голову на колени, тихо смеется.) Мы так и не познакомились ни с кем в том рейсе…
М е щ е р я к о в. А нам никто не был нужен… Ну, дай руку!
К о в а л е в а. Не дам. Не надо. Все было, как я задумала, а сейчас все другое. Все-таки ты молодец, что прилетел. И молодец, что не потерялся сегодня… Понравился тебе наш лес?
М е щ е р я к о в (кивнул). Пойдем назад?
К о в а л е в а. Не пойдем… Не будем мы, как дураки, нежничать, мы строго-строго попрощаемся, я все запомню. (Плачет, улыбается.) Ты знаешь почему молодец? Не обещал ничего. Ты и раньше не врал, но раньше тебе казалось все проще…
М е щ е р я к о в. Ты думаешь, я очень слабый?
К о в а л е в а. Я бы так никогда не сказала. Не хватало еще, чтобы ты доказывать начал. Я тебе просто спасибо готова сказать, что всю ночь молчишь про это. Мне так и хотелось! Мне еще хотелось, чтобы ты мне рассказал про твоих детей, но не рассказывай. (Молчит.) Ты мне говорил по утрам: здравствуйте, товарищ исполкомовский работник.
М е щ е р я к о в. Я поверил тебе.
К о в а л е в а. А если бы знал, кто я, подошел бы?
М е щ е р я к о в. Наверно, нет.
К о в а л е в а. Ну вот! Скажу где-нибудь в гостях или в поезде, кто такая, и по-другому относятся. Неплохо вроде, но сдержанней. (Взглянув на часы.) Через полтора часа поедем! (Молчит.) Вот слушай историю, которой я горжусь немного и даже несколько дней была счастлива… Я всегда счастлива, когда у меня что-нибудь получается. Только не хватай ты мою руку! Я т а к хочу, на расстоянии. Мне так тебя виднее. И себя. (Отодвинувшись, смотрит на него. Смущенно улыбнулась, отворачивается.) Есть такой лейтенант Рогов из ОБХСС. Была у него женщина. Ни жена, ни любовница, но жили долго, и любил он ее, это доказано. Какие письма писал! «Здравствуй, самая лучшая из всех хороших, самая сообразительная из всех смекалистых, самая ласковая из всех добрых, самая безбилетная из всех отъезжающих, здравствуй, Людочка!» Слог, конечно, дешевый. (Помолчав.) Родила Людочка, у ребенка ноги парализованные, родовая травма, и лейтенант от нее отказывается. Ну, присудили алименты, а безбилетная к матери в деревню укатила, мучается с больным ребенком… (Молчит. Улыбнулась вдруг.) Вот интересно бы знать — выберут меня в декабре?
М е щ е р я к о в. Сомневаешься?
К о в а л е в а (со смешком, коротким, сухим). Не знаю.
М е щ е р я к о в. У истории конец есть?
К о в а л е в а (заученно). Суд частным определением довел до сведения Управления внутренних дел, что оперуполномоченный этот крайне недобросовестно действовал при сборе доказательств. Собирал компрометирующие сведения о свидетельнице Трошкиной, угрожал свидетельнице Муртазовой, требовал, чтобы в суд не являлась. На той неделе пригласили меня к ним на партсобрание. Зачитали наше частное определение, обсудили и выгнали Рогова из партии. С треском! Мне спасибо сказали. (Улыбнулась.) Я в ответ говорю: закон требует от суда не проходить мимо того, что суд может обеспокоить. И мы не прошли. Очень нас его нравственность обеспокоила. Частное определение, товарищи, говорю, не приказ, а всего лишь сигнал, и спасибо вам, что сигнал наш правильно поняли… (Улыбаясь, задумчиво смотрит на Мещерякова. И со вздохом, вдруг деловито.) Знаешь что? Поедем на заправку! Зальем полный бак и покатим! Медленно-медленно. И ты опять ничего не говори. Хорошо?
М е щ е р я к о в кивнул и ушел в глубину. Ковалева одна.
Я — Ковалева. Тридцать семь лет. Немолодая. Судья. Дел много…
И д е т з а н а в е с.
1973