Р у к а в и ц ы н (видно, что на него не очень действует объяснение). Это понятно, товарищ Берг, я на Стакане был, видел, это все понятно.
Б е р г. Сегодня он строит Стакан, завтра построит многое и многое другое. Я вытащил его из прорабов в начальники СМУ, потом я сделал его главным. Стакан его детище, но сам он мое детище, и я не дам его погубить.
Р у к а в и ц ы н. Он — негодяй, ей семнадцать лет.
Б е р г (мягко). Ей не семнадцать лет. Ей восемнадцать лет без одиннадцати дней и нескольких часов. Мой внук когда пошел в школу, ему тоже не хватало одиннадцати дней, зачем быть буквоедами? В такие годы моя мать родила меня, в тридцать у нее было семеро детей! Да, закон сказал: совершеннолетие в восемнадцать. Но закон обобщил. Закон не может дифференцированно подходить к каждому. Вы видели ее, крепкая крестьянская девушка, ей можно дать двадцать! Двадцать пять! Так в чем же вина Бабашкина?
Р у к а в и ц ы н (несколько тронут искренностью Берга). Я Бабашкину предложил: если не виноват, давай для начала проведем хотя бы очную ставку, но он заявил, что это издевательство над девушкой, не согласился. Он лаял меня так, что милиционеры затыкали уши! А то, что он сделал с ней, это не издевательство?
Б е р г (продолжая). Был министр. Министр был ошарашен. На аэродроме министр сказал мне: зачем он пишет диссертацию о Стакане? То, что он делает, и так достойно ученого звания! Зачем нам губить его, Рукавицын? Человек работает, ведет общественную работу, занимается спортом, учится в заочной аспирантуре, — у него верное направление!
Р у к а в и ц ы н. Одна треть стройки учится, я тоже в заочном юридическом… И Мария Тёмкина училась в школе рабочей молодежи, а теперь сбежала от стыда, нигде найти не можем!
Б е р г. Думаю, мы ее найдем, мы к этому вопросу вернемся.
Р у к а в и ц ы н. Найдем, разумеется! И как только найдем, я быстро закончу следствие, тянуть не стану.
Б е р г. Неужели, Рукавицын, я вас ни в чем не убедил?
Р у к а в и ц ы н. Я вас уважаю, товарищ Берг, но и вы поймите, вопрос принципиальный. У каждого принципы и убеждения. Мы обязаны рассуждать так: если человек ставит себя над обществом, он становится антиобщественным человеком, кто бы ни был! А начнем, как было, делить людей на первый сорт и на второй сорт, то грош нам цена и всем нашим законам — грош цена! Ничего я не могу сделать и не хочу. Бабашкин убежден, что он неуязвим в силу своего высокого поста, попробуем его разубедить, он сам открыл на себя дело. Я уже ничем не могу помочь, и мы не судьи, нам не дано права решать.
Б е р г. Но мы люди, и у нас общие цели.
Р у к а в и ц ы н. Я понимаю, вам надо спасти главного инженера, но… (Решительно.) Разрешите идти?
Б е р г. Идите, ничего не поняли. Вы озабочены тем, что я защищаю должность, а я защищаю талант. Талантливые люди самое большое чудо и богатство родины.
Р у к а в и ц ы н. Согласен, учтем и будем внимательны. Но так, безотносительно… И преступники бывают очень талантливы, и, чем талантливее, товарищ Берг, тем опаснее. (Ушел.)
Берг подумал и подошел к телефону. Снял трубку и положил. Затем ушел в дальний угол кабинета и сел, задумавшись. Стал звонить телефон, и это продолжалось долго, но Берг не реагировал. Пришел Б а б а ш к и н, в руках лист ватмана.
Б е р г (тихим, больным голосом). Это ты звонил?
Б а б а ш к и н (он сбит с толку, но ему кажется стыдным обсуждать это). Я не звонил. Я был у себя в кабинете, но не звонил. Вам плохо?
Б е р г. Нет, мне хорошо. Давно вернулся оттуда?
Б а б а ш к и н. Полчаса назад.
Б е р г. Что делал?
Б а б а ш к и н. Работал.
Б е р г. Работал?
Б а б а ш к и н. У меня много накопилось… Я хотел посоветоваться.
Б е р г. Скоро у тебя будет мало работы.
Б а б а ш к и н. Почему?
Б е р г. Сядь. Что у тебя?
Б а б а ш к и н (почеркал карандашом по бумаге). Когда я там сидел, в милиции, мне пришла мысль… Надо довести угол до сорока пяти.
Б е р г. Эта мысль тебе в милиции пришла?
Б а б а ш к и н. А что, мне везде приходят мысли.