— Запись — завтра. Утром. Контроль усильте.
— Слушаюсь, Юрий Владимирович.
Уехали.
На следующий день в Москве прошелестели разговоры о том, как здорово Джуна подлечила Генерального, просто чудо какое-то; спите, жители Багдада — все спокойно…
А утром этого самого дня, ноября восьмого, в половине девятого, за завтраком, Виктория Петровна, любопытная, как и все жены, хоть царя, а хоть золотаря, уже уколотая инсулином, спросила:
— Лень, а кто вчера к ночи-то приезжал? Ничего не случилось?
— Знаешь, Вить, — вздохнул Леонид Ильич, — привезли мне вчера пророка все-таки. Сколько просил…
— И что? — Виктория Петровна не очень и удивилась, привыкла, что нет в этой жизни невозможного.
— Ну что, что… Все тебе рассказывать, что ли? Не будет войны, не волнуйся.
— А ты?
— Что — я?
— Ну, все-таки…
— Я про это не стал. Не хочу. Вот что интересное сказал — что он потом с Галей дружить будет. О как! А как, когда — я забыл спросить, другого важного много… Ну, это — может, она с кем только… И вот еще что сказал, непонятно как-то, что вот у него голова пустая и что мы все без царя в голове живем… А я? А что потом царь-то появится, ну, в голове, но цари-то уж другие будут… А головы не станет… Не верю я… Зря все, что ли? Какие цари? Ладно… Поеду, Вить, в Завидово, на воздухе отдыхается лучше… Цари…
Восьмого вечером и девятого в середине дня Генсек стрелял с вышки в кабанов, прибегавших на поляну за щедро разбросанной морковью, потом вернулся на дачу, за ужином съел три куска жареного налима, принял снотворное, лег спать и не проснулся. Первым из соратников прибыл к телу тот самый, высокий, в очках. Он побледнел немного, взглянув на покойника. Власть принял уже спокойно, не бледнея, — как будто знал — надо. Конечно, знал.
Сергей Петрович, Темный, слово сдержал, причем, надо полагать, он его не нарушил бы, даже имея приказ соответствующий; такие не врут — незачем. После трех операций, две из которых делали Петеньке в присутствии самых могучих медиумов, поддерживавших с ним контакт мысленный (пациент хирургов сам направлял), и долгой химической прокачки хилого его организма сказано было твердо — все, лучше не будет уже. Хватит. Пациент Петров превратился в не сильно быстро, но соображающего мужичонка, временами загорающегося лихорадочной скороговоркой — невнятица! — и надолго затухающего, мрачноватого, вялого, на взгляд — противного, часто со слюнями на подбородке, обросшем редким и жидким волосом. Когда Сергей Петрович спросил Живого, где устроить его и как, «сами понимаете, при соблюдении необходимых предосторожностей», тот, подумав недолго, сказал:
— А туда, где тихо. Тихо где, — видно было, что Петеньке нравится управляться собой своевольно, без пытки потаенным бытием.
— Ну, тише всего в тюрьме. Отличные могу предложить варианты, — природное ехидство Сергея Петровича и не собиралось прятаться. Его наступало время, страшное да смешливое.
— Ты со своими шуткуй. Ну?
— Монастырь еще хорошо, там рады будут — клад-то какой, в старцы можно — Жития читать, в церкви сейчас опять на старцев спрос, как что — к ним… Да что, да как… Конкуренция, правда, высокая. Мало, мало жаждущих жизни праведной, святоотческий пример надобен…
— Тебе бы в юроды.
— Надо будет — пойду. Ладно, пошутили. Так что?
— А вот что — в Добрыниху. Там поживу. И тебе — без хлопот. Так?
— Пожалуй, и так. Может…
— Нет.
— Хорошо. Прощай.
…На два почти десятка лет остался Петенька в Добрынихе. Его никто не трогал — велено было, а и он ни к кому не лез. Поначалу — долго — привыкал Петр Петрович к новому для себя житью, радовался перетеканью окружных рощ из лета темно-зеленого в разноцветную осень, потом — в черно-белую зиму, прораставшую все-таки нежно-салатовой рябью берез и сафьяновыми лопушками мать-мачехи по овражным уклонам. Только в лес не ходил, никогда, а так — жил и жил, телевизор даже смотрел время от времени. Потом привык и опять — жил и жил, чего не жить, — жизнь-то вечная. Так он думал, а может, и знал, Петенька. Иногда приходили в дом скорби сытые батюшки из ближнего храма Отрады и Утешения, гоняли чаек, а когда и закусывали с медицинскими начальниками, незаметненько так рваную разговорную тропку выводя на странности причудливые, кои ущербным от Бога свойственны, — а вот, мол, про Петрова вашего поговаривают… Да что вы, что вы, у нас такого сроду не было, — Ивановы вот, Сидоровы — интересуетесь? Да нет, это так, к слову, — прихожане толкуют… А-а, ну-ну, чаю вот еще не согреть ли? Или — наливочки смородинной?