Вокруг бродили сутулые фигуры. Медленно переваливались с ноги на ногу, тупо глядя в землю и издавая протяжные звуки, чем-то схожие с криком выпи. Лешаки не проявляли какой-либо агрессии днем, но ночью превращались в сущее наказание для любого, кому не повезло оказаться у них на пути.
– Спят, – оценил Ахель. – Не приближайтесь к ним с факелами, если почувствуют огонь – проснутся и натворят бед. Разберемся на обратной дороге.
На остатках перекрытий висели громадные нетопыри, напоминающие бурдюки с салом. На обломке одной из стен сидела, свесив ноги, обнаженная женщина. Она была прекрасно сложенной, лишь лицо портил костяной клюв. Уродка тоже находилась в забытье, покачивалась из стороны в сторону и хрипела.
Чем ближе люди подходили к широкому пролому в стене, тем больше тварей замечали. Некоторые вповалку лежали на земле, иные зарывались в листья, кто-то просто стоял и таращился на незванных гостей, но не шевелился.
– В целом, – просипела Такки, перешагивая через свернувшегося на земле кровососа, – ничего необычного. И похуже места видели.
– Они не проснутся? – Норгрим то и дело чесал руку. Зуд доводил до исступления.
– Только лешаки могут, – отмахнулась девушка. – Может, еще пеньки, но их я чего-то не вижу… и это хорошо.
Без неприятностей не обошлось. Как и предсказывали носители Глифов, один из лешаков почуял пламя и взбеленился. Разухался, задрожал и проснулся. А проснувшись, пошел размахивать лапищами и наставил синяков троим наемниками. Прикончить его было непросто – не сожжешь, иначе дым и пламя разбуркают остальных, пришлось забивать мерзавца топорами. Издох лесной монстр не сразу, изрядно поплевавшись едким древесным соком.
Задержки ни к чему хорошему привести не могли, поэтому дальше решили двигаться лишь с двумя факелами – их несли Такки и Ахель.
Монах на всякий случай прочитал защитную молитву и, к вящему его удовлетворению, слова воплотились в силу. Он скорее почувствовал, нежели увидел, как на отряд опустилось нечто вроде облака сверкающей пыли. Правда, благодати хватило ненадолго – клубящийся туман быстро поглотил ее. Но Норгрим все равно остался доволен – значит, не все еще потеряно, и бог помнит о нем.
В самой башней было довольно сухо. Никакой плесени, лишь дерьмо нетопырей и желтые кости, разбросанные то тут, то там. Темнота стояла изрядная – не видно дальних стен, да и завалы битого камня кое-где достигали в высоту пояса рослого человека.
Под ногами при каждом шаге хрустело.
– Коровы и олени, – опознал костяки один из наемников. – А вон то – и вовсе медвежьи ребра… и человеческая черепушка. Ох... детская, что ли?
– Оборотни, мать их в глаз, – прорычал сержант Пратт, – проклятые твари!
Монах осенил святым зигзагом кости и пробормотал пару слов за упокой души. Извивавшиеся в мешанине останков черви расползлись по темным углам.
– Теперь глядите в оба, – Ахель поднял факел над головой, – Глиф где-то здесь, но я пока его не чувствую.
– Я – самую малость, – Такки тоже внимательно оглядывалась. – Хреново дело. Эй, мальчики, разжигайте факелы! Где им сложить хворост, ворчун?
– Возле входа и примерно посередине башни, – посоветовал Фарс.
Пока наемники возились с огнем, Норгрим помогал разыскивать глиф. Туман начал просачиваться в башню сквозь прорехи в стенах, стелиться по-над землей, закрывая сапоги по щиколотку. Снова проявился мощный запах падали. Было слышно, как ругается Такки – она нашла груду не обглоданных костей и разбросанные по полу потроха, над которыми кружили мухи.
– Здесь много крыс! – подметил Торад.
– Неудивительно, – отозвался Ахель, – одна падаль кругом.
В этот момент что-то с визгом влетело в башню и разметало костер. Норгрим рванул было навстречу, но на плечи словно гора опустилась. Ноги подкосились, и он рухнул на живот. Монах успел заметить, что никто не остался стоять. Лишь одинокая фигура застыла возле второго костра.