«Любая баба будет в тихих контрах. А мама вообще станет настаивать на звонке Максиму. И только после этого принимать решение. Он бросил меня, вычеркнул из своей жизни, все остальное не его дело. Он никогда не думал обо мне, только без устали насиловал, надо было бросить его давно, дождалась, долюбилась, так тебе и надо. Дура».
***
Зал, выложенный до потолка голубым кафелем. Безобразное нелепое кресло. До этого она оказывалась на нем пару раз. Некто - женщина смотрит сквозь нее, и пальцы в резиновых перчатках узнают, сколько недель, этому существу, которое только мучит и угнетает
«Какого беса, УЗИ всё показало».
Подумала Ирина. Ей было неприятно и неловко.
- Срок маленький, не доверяю я этим машинам, всегда лучше так.
«Кому»?
Мысленно спросила она, неизвестно кого.
Другая женщина, надевает стерильные бахилы. Пристегивает ремнями ноги. И уходит с глаз. Ирина слышит, она надевает резиновые перчатки. И начинает греметь железными инструментами.
- Зачем? – не выдерживает Ирина.
- Инструкция, вы ничего не почувствуете. Сейчас подойдет анестезиолог. Это первая.
- Да, – сдавленным голосом отвечает Ирина.
- А вдруг окажется последний? Может, уйдете, оставите? – предложила женщина с резиновыми руками.
Перед внутренним взором Ирины картинка понеслась в обратном направлении. Ее замутило.
- Нет, – отвечает Ирина.
- Муж знает?
- Мужа нет.
Ее глаза смотрели сквозь Ирину.
«Кто их учит этому садизму. Кто им приказывает задавать этот вопрос. Когда женщина в самой нелепой позе, навыворот, смотрит вдоль себя и внутрь себя, когда она уже не одну ночь продумала и проплакала, над своим бытием. Решилась. Неужели же эта упрятавшая лицо в синюю маску женщина с резиновыми руками, ожидающая анестезиолога, обошла это кресло, ни разу не сев в него? И теперь с высоты христианской морали, и житейской мудрости, показывает дверь, в которую я должна выйти. Когда эту дверь я заложила кирпичом».
Мысли Ирины срывались, на слезы, не за жалостью она шла сюда. Она шла сюда, чтобы оставить в своей жизни все как было, минус бросившего ее человека и все с ним связанное. Ирина не мстила Максиму, она выпускала себя на свободу. Она подумала, что, по сути, никогда не имела свободы, и сменить одно насилие на другое не могла и не хотела. Другого выхода она не видела, инстинкты не работали.
Вошла анестезиолог. Женщина с резиновыми руками утратила к Ирине интерес как к человеку, Ирина стала для нее отчетом.
- Кушали? – спросила анестезиолог.
- Нет, – ответила Ирина.
Анестезиолог переключилась на женщину с резиновыми руками. Женщина с резиновыми руками жаловалась на жизнь.
- Таня, знаешь нервы, сдают, вчера затрясло всю, еле доделала последний. Вышла, упала просто. Надо уходить с этой работы. Предлагают в бюро ритуальных услуг, там медицинское образование зачем-то необходимо.
- А что! Переходи, никакой ответственности, у клиентов уже всё позади. И убивать никого не нужно. Опыта хватит. Сейчас, потерпите, - последняя фраза относилась к Ирине, анестезиолог держала в руке шприц.
Это были последние слова и последняя боль, которую она почувствовала.
Потом Ирина брела по яркому зеленому лесу, звучала, тихая красива музыка. Шла, даже не шла, а поднималась по лестнице. Пуховое голубое небо всех синих, голубых и фиолетовых оттенков висело над ней, пока не выродилось в голубой кафель на стенах. В себя она пришла на кровати вспомнила, как шла по коридору чужими ногами и чьи-то сильные теплые руки укладывали ее на постель. Заботливо укрыли и исчезли.
«Девочки, девочки, что вы….»?
Приходили, приплывали другие. Плакали, ругались матом. Ненавидели мужей и спешили к малолетним детям. Ирина лежала лицом к стене и слушала.
***
- А у меня первый ребенок умер, не родившись, чуть сама не умерла. Теперь боюсь, и так вся в швах. Восемь месяцев проносила, так плохо. Не хочу больше. Думала и будет больше, сроки пропустила.
- А по мне забить детородный орган досками и всю жизнь брать в рот. Трое детей хватит. Жаль, поздно сообразила, - рассказала свою историю другая женщина явно старше сорока и добавила. - Думала все и вот тебе и все.