— Старый ты болван, быть бы тебе битым, верно думаешь, но так и быть, прощаю. Я нашла то, что хотела. Неси платье, я буду одеваться.
— Так вы пойдете во дворец?
— Пойду.
Урсу поспешил удалиться. Через какое-то время за дверью послышался шум шагов и пять слуг во главе с Урсу внесли в комнату платье-подарок императора.
Вердана издала стон, словно ее ранили.
— Нет! Только не это! Уберите!
— Госпожа, в доме нет более приличествующей случаю одежды. Все ваши прежние наряды вышли из моды.
— Да провались она под землю, ваша мода! Это я не надену! Тащите его обратно!
Она сделала угрожающий жест и процессия обратилась в бегство.
— Нет, — сказала она сама себе. — Сейчас начнутся причитания дяди. Неизвестно что хуже, его визг или эта тряпка.
— Дана! Дана!
Дядя верещал где-то по пути в ее комнату.
Господин Нинхау не смог добраться до покоев племянницы. Грохот с силой открытой двери заставил его замереть, и Вердана с мечом в руке вылетела на него во всей своей ярости.
— Пискнешь еще хоть слово, насажу на лезвие по самую рукоятку, пискля пустынная! — орала она. — Уймись!
Пискля пустынная — это был местный зверек, наподобие грызуна, очень маленький, но вредный, к тому же обладавший протяжным, режущим слух голоском. Полчища этих писклей совершали набеги на поля крестьян, где-то раз в год. Стайку несущихся на кормежку зверьков было слышно еще издали. Вредителей стремились уничтожить по пути к полям. Их истребляли в большом множестве, но избавиться от них не было никакой возможности. Глупые зверьки не понимали, что именно выдает их намерения, и с тем же визгом рвались к полям, чуя созревший урожай.
Сравнить господина Нинхау с этим существом было равносильно смертельному оскорблению, так ругались торговцы на местном базаре, имея в виду своих детишек.
Бедный господин Нинхау оцепенел с пяти шагах от двери. Не угроза испугала его, то был вовсе не испуг, именно сравнение его с этой самой писклей заставило дядю застыть на месте и впасть в отчаяние. Господин Нинхау вырабатывал свой дивный, по его мнению, утонченный голос, с юности, чтобы быть приятным в общении.
Он никак не мог осмыслить ее слова, в его голове, ну ни как, умещалось выслушанное только что порицание.
Вердана проследовала мимо него в зал, где слуги пытались пристроить платье обратно на почетное место.
— Погодите!
Стало пусто, и только топот сбежавших слуг нарушал тишину.
— Я его надену. Непременно надену.
Схватив наряд, она начала отрывать самые яркие и не гармонирующие с фоном куски, лоскутья летели в разные стороны. За лоскутьями последовали нелепые и узкие для ее рук рукава, потом слишком длинный подол.
— Урсу! — позвала она. — Зови! Кого там. Я буду одеваться!
К изумлению всех, кто участвовал в надевании императорского подарка на Вердану, а так же наблюдавшие тайком слуги были введены в недоумение. Вердана потребовала надеть этот наряд поверх ее одежды. По завершении ритуала одевания господин Нинхау почти лишился чувств, а старый Урсу с облегчением выдохнул и кивнул. Он жестом приказал удалиться всем слугам, они остались втроем. У него было немного времени, чтобы полюбоваться на госпожу. Урсу не разбирался в моде, но ему было приятно смотреть на статную, высокую хозяйку. К стати сказать, Урсу согласился с тем, что те куски ткани, которые она оторвала были совсем лишними. Вердана оставила цвета своего клана, пару синих лоскутьев на плечах, а рукава ее оранжевой рубахи от нижнего одеяния очень уместно смотрелись в замен оторванных.
Она скосилась на Урсу, он откровенно выдал свое впечатление.
— Нравиться? — серьезно спросила она. Слуга кивнул. — Иди за мной. До того, как уйду, хочу дать тебе поручения.
Вердана сделала шаг, наступила на подол, зарычала, рванула еще кусок, так чтобы ничто не мешало ходьбе, швырнула его в сторону и потом стремительно удалилась в сопровождении Урсу.
Господин Нинхау вздрогнул, ожил и кинулся на пол, распластавшись на остатках платья племянницы.
— Сумасшедшая! — прошептал он. — Варвар! Чудовище! Дикость! Безумная, совсем безумная! Горе мне! Горе нам всем! И это наша будущая императрица!
В отчаянии господин Нинхау стал собирать цветные лоскутики, когда все кусочки не поместились в его руках, он все бросил и стал выбирать самые яркие. Постепенно он увлекся лоскутками, рассматривал самые яркие, забыл о своем горе и грядущем позоре для рода, решив приспособить что-нибудь из обрывков для своего наряда. Он запихал несколько понравившихся за пазуху, а два тут же приспособил к своему парадному платью. Остатки, нужно сказать немногие он побросал обратно в сундук, закрыл крышку и засуетился, опасаясь опоздать во дворец.