Миссис Родд справлялась со своим делом так же успешно, как и при сэре Генри. Родд воспользовался полным невежеством миссис ван Бир по садовой части и работал все хуже и хуже. Плющ на садовой стене и южном фасаде дома невероятно разросся, огород стал давать меньше овощей. Лужайка была укатана, трава на ней скошена, однако на клумбах запестрели настурции, маргаритки и другие цветы, не требующие специального ухода.
Родду стало жить лучше, чем при сэре Генри, и еще по одной особой причине, также связанной с невежеством миссис ван Бир. Сэр Генри имел отменный запас вин, и на второй день после своего воцарения в доме миссис ван Бир приказала Родду подать вечером красное вино. Тот принес марочный «Мутон д'Армайяк» урожая 1929 года.
— Фу, — заметила миссис ван Бир, попробовав. — Кислятина. Неужто сэр Генри это пил?
— Да, мадам.
Розалия оставила бутылку почти нетронутой, а на другой вечер попробовала новую — с тем же результатом. Она любила портвейн, к французским винам у нее привычки не было. Сотерн или сладкие красные вина могли бы постепенно воспитать в ней вкус, но сэр Генри не держал таковых в своей коллекции. Все кончилось тем, что она обратилась за советом к Родду, у которого уже вызревал некий замысел.
— А что, у сэра Генри все вина такие некрепкие и противные, как эти? — осведомилась она.
— К сожалению, да, мадам, — ответил Родд. — Сэр Генри был очень старомоден и не понимал, что всему приходит свой срок. — Он бросил взгляд на штабеля бутылок — их было за пятьдесят дюжин — и грустно покачал головой: — Боюсь, все прокисло, мадам. Разве что сгодится на кухне. Сплошной уксус, увы.
— Вот жалость-то, — заметила Розалия, вовремя спохватившись, чтобы не ляпнуть «Ой, жуть».
— Однако, мадам, остались еще портвейн и темный херес. Эти, как мне думается, никак не могли испортиться.
Тут же было извлечено по бутылке того и другого. Эти вина сэр Генри держал исключительно для гостей, а потому они были среднего качества. Однако Розалия, попробовав, расцвела.
— Вот эти и вправду хороши на вкус, — сказала она. — Их мы оставим. А от прокисших лучше избавиться.
— Слушаюсь, мадам. Осмелюсь сделать одно предложение, мадам.
— Слушаю, Родд, — благодушно разрешила Розалия: портвейн делает человека сперва благодушным, а уж потом раздражительным.
— Можно договориться с зеленщиком, пусть платит за бутылки по пенни за штуку. Он мог бы забирать их партиями раз в две недели, когда привозит продукты. Я поговорю с ним, если позволите.
— Прекрасно, — ответила она и больше к этому вопросу не возвращалась, разве что раз в две недели с удовлетворением отмечала в книге расчетов с зеленщиком дополнительно учтенный шиллинг.
Тем временем Родд продолжил и завершил свое образование по части марочных вин. Если б нашелся человек достаточно невоспитанный, чтобы каждый вечер заглядывать в окна дома покойного сэра Генри, он мог бы почти всегда наблюдать одно и то же зрелище: в просторной столовой хозяйка дома жадно пожирает обед и пристыженно пьет большими глотками посредственный портвейн, а на кухне садовник с женой задумчиво и неспешно поглощают столь же вкусные блюда, предварив их бокалом коллекционного сухого «Амонтильядо» и запивая бутылкой, скажем, «Штайнбергера» урожая 1929 года, за которую любой виноторговец выложил бы десять шиллингов, только глянув на этикетку. Каждый вечер Родд осушал две трети бутылки, остальное выпивала миссис Родд. Пищеварение у них работало много лучше, чем у новоявленной хозяйки, что было и видно, и слышно. Родд опасался пользоваться хозяйским хрусталем, так что они пили все вина из одних и тех же бокалов — для кларета. Он научил супругу определять букет вина по запаху, а вино подавать соответственно охлажденным или подогретым.
Служанка Ада не принимала участия в описанном ритуале, поскольку возвращалась к себе в шесть вечера. Ее полное имя было Эдит Ада Корни. Каждое утро она приезжала на велосипеде из ближнего городка Рэкхемптона к половине восьмого. Дочь батрака, некрасивая восемнадцатилетняя девушка, она делала всю грязную работу по дому, во всем подчинялась миссис Родд, открывала рот лишь в том случае, если к ней обращались, а за ленчем жрала так, что даже миссис Родд, сама из крестьянок, и то поражалась. Никаких очевидных пороков за Адой не числилось, кроме склонности подъедать мясо, холодный картофель, фрукты или что иное, по неосторожности оставленное на кухне неубранным. Как у большинства недокормленных и выросших в скученности работящих деревенских девах, у нее были бледная кожа и плохие зубы. В жару она обильно потела, а свое мнение о хозяевах, если таковое у нее вообще было, держала при себе. Она получала пятнадцать шиллингов в неделю и вдоволь наедалась за ленчем; в тех местах о лучшем не приходилось и думать.