— Сэр Изамбард считает, что вам будет слишком мучительно давать показания.
Однако же сэр Айки счел разумным представить присяжным свою подзащитную с хорошей стороны. Тут нельзя было ограничиваться только свидетелями обвинения: их показания создавали слишком нелестное впечатление. Найти свидетелей для защиты оказалось нелегко: соседи Розалию не любили, к тому же и враги, и те, кто относился к ней терпимо, признались, что не могут судить о ее образе жизни. В результате удалось откопать одного лишь приходского священника. Поначалу, когда Розалия только переехала в дом сэра Генри, викарий пошел ей навстречу: его жена нанесла ей визит, а миссис ван Бир пригласили к священнику на чашку чая. Но мало-помалу — ее вульгарность и нытье действовали ему на нервы — он начал ею пренебрегать, причем отдавал себе отчет, что скудные ее пожертвования на церковные нужды имеют к этому известное отношение, и на душе у него скребли кошки. Он винил себя, что забросил ее, и еще пуще винил за случившуюся трагедию. Неважно, кто там главный виновник, но и он не имел права считать себя безгрешным, ибо в доме том явно были больны духом, а он, духовный целитель и наставник по праву и долгу, об этом не догадывался. Теперь он нелогично, однако естественно искупал свое небрежение и недостойные мысли о миссис ван Бир тем, что неимоверно ее нахваливал. Его показания о ней как о доброй христианке и любящей опекунше практически ни на чем не основывались.
Мистер Прауди был достаточно хорошо осведомлен о положении дел, чтобы не обратить на это внимание. Он подробно расспросил викария о его отношениях с миссис ван Бир и установил, что за последние месяцы они встречались все реже и реже и она даже перестала регулярно ходить в церковь. Ему почти удалось свести на нет впечатление от показаний священника, продиктованных угрызениями совести, когда процедуру нарушило непредвиденное вмешательство.
Эдвард Брайн, присяжный-фанатик, долго ждал, молясь про себя о знамении. Часы уходили, а он только сильнее запутывался, пока наконец не понял: откровение не придет Вышним произволением, тут он сам обязан что-то предпринять. Провидение пожелало, чтобы он сам обнаружил знамение; надлежит задуматься и понять, что именно от него требуется. Появление викария и безошибочно англиканская гнусавость в его голосе впервые хоть как-то связали происходящее с тем миром, в котором обретался мистер Брайн. Вот человек, который хоть и говорит с подозрительной интонацией и, вероятно, не избежал влияния папизма, тем не менее по обету слуга Божий. Тусклые глаза Брайна на мгновение зажглись: быть может, сейчас он выясняет то, что хочет узнать.
— Я хочу задать этому свидетелю несколько вопросов, — громко и самоуверенно произнес он. Ни то ни другое не входило в его намерение, просто он так волновался, что голос его подвел. Собраться с мужеством и заявить о себе ему было совсем не просто.
— Прошу вас, — кисло ответил судья.
— Какое имя у вашего храма? — спросил Брайн.
— Церковь Святого Михаила и Всех Архангелов.
Брайн нахмурился: слишком затейливо.
— И как вы в нем служите?
— Прошу прощения?
— Я хочу сказать — по какому канону отправляются службы: высокой церкви, низкой церкви или еще какой?
— Мне трудно… ну, вероятно, ее можно назвать скорее высокой.
Брайн нахмурился. Се волк в овечьей шкуре. А еще именует себя священником. Поставщик растленной религии — хуже атеиста. Следует докопаться до истины.
— Почему миссис ван Бир перестала ходить в вашу церковь?
Викарий, которому не понравились ни выражение мистера Брайна, ни его тон, попытался его осадить:
— Этого я знать не могу. И вообще не понимаю, о чем вы.
— Будьте добры мне ответить, — настаивал Брайн.
Судье надоели бессмысленные, с его точки зрения, вопросы.
— Полагаю, — вмешался он, — этот вопрос уже получил должное освещение…
Бледное воспоминание о тех приступах бешенства, которые некогда приводили в трепет домашних, мелькнуло в сознании Брайна. Неужто какой-то слепец-греховодник помешает ему довести до конца возложенную на него миссию? Он повернулся к судье и, понизив голос, сказал:
— Я требую, чтобы мне дали спросить. Мой долг повелевает мне выяснить и убедиться, какой дух царил в этом доме. Мне предстоит наравне с другими решить, отправить ли эту несчастную женщину до срока к ее Создателю, так неужто вы думаете, что какому-то жалкому смертному дано отвратить меня от исполнения долга?
Суд затаил дыхание. Судью Стрингфеллоу еще ни разу в жизни не называли в лицо жалким смертным. Молчание длилось несколько секунд, но наконец судья выдавил: