Сэр Айки в ближнем баре пил рейнвейн, закусывая сандвичами с ветчиной. Он решил, что потом основательно пообедает и не станет портить себе аппетит, наевшись впопыхах. Сандвичи были приготовлены в соответствии с его четкими указаниями — ровно в дюйм толщиной, не более и не менее: два ломтика хлеба по одной восьмой дюйма и на три четверти дюйма толстого ломтика ветчины — таков был его вкус. Он отказался пойти поговорить с подзащитной, заявив мистеру Гендерсону, что это входит в его, Гендерсона, обязанности.
Розалия в обществе надзирательницы ждала в голой комнате с побеленными стенами. Она не плакала и не закатывала истерики; одна из самых спокойных поднадзорных, подумала надзирательница, за которыми ей довелось приглядывать. Честно говоря, сэр Айки был к Розалии не совсем справедлив. На основании весьма немногочисленных бесед он решил, что она не способна собой управлять. Однако с приближением дня суда она все тверже брала себя в руки; и даже вполне вероятно, что ей можно было бы без риска позволить давать показания. Последние годы ей никто не перечил, так что и причин сдерживаться у нее не возникало. Но раньше жизнь у нее была не такая уж легкая: она отведала бедности, когда мистер ван Бир проматывал почти все ее содержание, а в иные времена ей довелось испытать достаточно разного рода передряг и унижений. Большую часть жизни ей удавалось добиваться своего, изводя других и устраивая сцены, — большую, но не всю. Жизнь все-таки закалила Розалию, и закалка осталась при ней. Когда до нее наконец дошло, что истерики не помогут выбраться из нынешнего тяжелого положения, она призвала на помощь остатки здравого смысла. Вспомнила, что, когда жила в Пимлико, ей приходилось рассчитывать только на саму себя, и решила теперь действовать так же. Деньги ей помочь не могли — они сделали свое дело, купили ей лучшего защитника, и это все: от истерик и сцен нет никакого прока. Конечно, хорошо было бы выпить, чтобы забыться, но в тюрьме не разживешься спиртным. Оставалось одно — держаться спокойно и здраво и помогать защите, что она по возможности и делала. Главное, не уставала она повторять себе, — выяснить, какую линию изберет защита, и сообщить ей или помочь установить все факты, способные укрепить эту линию. Ну, а рассказывать ли им что-нибудь сверх того — это другой вопрос.
Надзирательница сказала Розалии, что ей можно курить, и она затягивалась «Голд Флейк», прикуривая сигареты одну от другой. У Розалии дрожали руки, но только это и выдавало ее состояние. Когда вошел мистер Гендерсон, она спокойно с ним поздоровалась и спросила:
— Долго они там будут сидеть?
— Не знаю, — ответил он. — Сам удивляюсь, почему присяжные тянут. Впрочем, мне редко доводилось сталкиваться с подобными разбирательствами. Наша фирма, понимаете ли, занимается делами исключительно гражданского характера.
— А… как вы думаете, какое решение вынесут?
К этому вопросу мистер Гендерсон был готов.
— Мы рассчитываем на положительное. Тут мы с сэром Изамбардом единодушны — должен быть благоприятный вердикт. Конечно, в жюри мог затесаться упрямец. Как правило, так оно и бывает, этим и объясняется задержка. Но, полагаю, мы можем быть уверены в хорошем решении. Кстати, сэр Изамбард просил извинить, что не может прийти лично. Ему необходимо перекусить. Он произнес сильную речь — я бы сказал, просто великолепную, — однако она вконец его вымотала.
— Мне она жуть как понравилась, — вежливо отозвалась Розалия.
IX
Тем временем противостояние между присяжными четко обозначилось. Твердое мнение было всего у пяти человек, и от их борьбы в конечном счете зависело решение жюри. Доктор Холмс, мистер Стэннард и мистер Брайн горой стояли за оправдание; мисс Аткинс и миссис Моррис столь же упорно настаивали на осуждении. Другие присяжные колебались и, вероятно, готовы были присоединиться к победившей стороне. За исключением, впрочем, мистера Поупсгрова. Он, по его мнению, сделал все, что мог, дабы не допустить пристрастных подходов, но теперь и сам пришел к определенному мнению. Он сформулировал его не так страстно, как остальные, однако с полной убежденностью: улики не тянут на осуждение. Ему казалось, что он дал это понять, когда делился с коллегами своими соображениями, но, разумеется, тогда он не позволил себе высказаться со всей ясностью. Итак, придется вмешаться еще раз.