Теперь эти слова жгли его изнутри, как каленое железо.
Ночь. Палата Анны.
Девочка спала, ее дыхание было частым и поверхностным, будто у птички. Вейн сидел в кресле рядом, держа ее горячую, исхудавшую руку в своей. Он смотрел на капельницу, через которую медленно сочился морфий — последняя жалкая уступка системы, позволяющая уйти без лишних мучений.
Он думал об Эдгарсе. О его пророческих словах. О сотнях, тысячах других людей, чьи жизни он, Вейн, обменял на проценты эффективности и стабильность системы, которую когда-то считал единственно верной.
Он был не врачом-целителем. Он был жрецом нового культа, жрецом Молоха эффективности. И теперь этот Молох требовал его единственную дочь.
Внезапно Анна открыла глаза. Зрачки были расширены, взгляд — ярким, лихорадочным.
«Папа… мне приснилась «Медея»…»
«Не думай о ней, родная. Отдыхай, пожалуйста».
«Она была… не злая, — прошептала девочка, с трудом фокусируясь на его лице. — Она была… пустая. Совершенно пустая. Как большой холодный камень. Или как айсберг. Она просто… считала. Все время что-то считала. И ей было абсолютно все равно, что именно… деньги, звезды на небе… или живых людей…»
Андре похолодел, ощутив ледяную дрожь. Ребенок, сама того не ведая, сформулировала главную сущность «Медеи». Это был не злой демон, не тиран-садист. Это была Пустота. Абсолютный и безразличный расчет.
«Это всего лишь сон, — попытался он успокоить ее, но его собственный голос предательски дрогнул.
«Пап… — Анна слабо сжала его пальцы. — А если я… если я не буду полезна… ты меня тоже разлюбишь?»
От этих слов Вейн задохнулся, словно получил удар в солнечное сплетение. Он не мог вымолвить ни слова, не в силах справиться с накатившей болью. Он прижался лбом к ее ладони, и его плечи затряслись от беззвучных, тяжелых рыданий.
Она боялась не смерти. Она боялась оказаться неэффективной, неоптимальной. Для него, своего отца.
Система добилась своего. Она отравила самое чистое и святое — любовь отца и дочери — своим ядом, превратив ее в предмет сделки.
Кабинет. Апелляция.
Ровно через семьдесят два часа он сидел перед большим экраном, на котором возникали лица членов апелляционного совета. Трое мужчин и одна женщина. Все — уважаемые врачи, все — с безупречными показателями эффективности. Все — такие же, каким он сам был всего неделю назад: уверенные, рациональные, мертвые изнутри.
Они рассматривали «дело» его дочери. Не ребенка. Не живого, страдающего человека. Дело. Набор клинических данных и статистических вероятностей.
«Высокий ПП, безусловно, — говорила женщина, доктор Рейн. Голос ее был мягким, почти сочувствующим, но глаза оставались пустыми, как у рыбы. — Но сорок семь процентов… при такой фантастической стоимости… Андре, вы сами прекрасно понимаете статистику. Мы не можем ставить под угрозу стабильность всей системы ради… единичного случая».
«Она — моя дочь! — крикнул он, и голос его сорвался на неприличную, животную ноту. — Не «единичный случай»! Не статистика!»
«Все мы чьи-то дети, доктор Вейн, — холодно, как скальпелем, парировал один из мужчин. — И система обязана думать обо всех. Ваша дочь — лишь одна из переменных в глобальном уравнении, не более того. Жестокая правда, но иного не дано».
Они спорили, приводили доводы, цитировали параграфы протоколов. Это было не обсуждение спасения жизни, а сухой, академический диспут, лишенный всякой эмоции.
Вейн смотрел на них и видел в них себя прежнего. Уверенного, слепого, бездушного жреца культа Логики, давно забывшего, что такое боль и сострадание.
Внезапно в кабинете зазвучал знакомый, размеренный голос «Медеи»: «Апелляция рассмотрена. Решение: предыдущая рекомендация подтверждается. В доступе к протоколу «Гемодак» отказать. Основание: риск для системной стабильности превышает потенциальную выгоду от вероятного положительного исхода».
В кабинете воцарилась тишина, густая и неловкая.
Доктор Рейн посмотрела на Вейна с искренним, как ей самой казалось, сожалением. «Андре, я прекрасно понимаю твою боль…»
«Нет, — тихо, но очень четко перебил он ее. — Вы не понимаете. Вы не можете понять. Вы все давно забыли, что такое — чувствовать».
Он поднялся и вышел из кабинета, не слыша их возмущенных и недоуменных реплик. Он шел по белым, сияющим безупречной чистотой коридорам, и весь мир вокруг будто обесцветился, потерял объем и смысл. Звуки, краски, запахи — все стало плоским, бутафорским, ненастоящим.
Палата. Финал.
Анна угасала быстро, словно свеча на сквозняке. Боль становилась все невыносимее, и дозы обезболивающего приходилось увеличивать, погружая ее в глубокий, беспробудный сон.