Вейн неотлучно сидел рядом. Он не плакал. В нем не осталось даже сил для слез. Он просто смотрел на нее, стараясь запечатлеть в памяти каждую черточку ее лица. Он читал ей вслух ее любимую книгу — старую, потрепанную, бумажную, о смелых путешественниках, бороздящих космос. О мире, где не было алгоритмов, где решения, пусть и ошибочные, принимало живое, горячее человеческое сердце.
Он дочитал до последней страницы и медленно закрыл книгу.
В этот момент она ненадолго пришла в себя, пробившись сквозь морфийный туман. «Пап… будет больно?»
«Нет, родная, — солгал он ей в последний раз, и ложь эта обожгла ему горло. — Совсем не будет. Ты просто уснешь».
Она слабо, едва заметно улыбнулась. «Хорошо».
В кармане его халата завибрировал планшет. Новое сообщение от «Медеи». Андре сжал кулаки, ему захотелось швырнуть гаджет в стену, чтобы вдребезги разнести это воплощение бесчувственности. Но он все же посмотрел на экран.
«Андре Вейн. На основании анализа ваших последних биометрических показателей (хронически высокий уровень стресса, снижение когнитивной продуктивности) и в связи с переживаемой личной утратой, вам настоятельно рекомендован отпуск для психологической перезагрузки. Также вам предложен курс коррекции эмоционального фона. Ваша роль в Системе по-прежнему остается ценной. Запрос на репродукцию для вас и вашего партнера может быть рассмотрен сразу после стабилизации ваших показателей».
Он прочитал это. И понял. Ему предлагали… заменить умершую дочь на новую, более «оптимальную» модель. После «коррекции эмоционального фона» — то есть, хирургического удаления боли, тоски, утраты и самой памяти о ней.
Он посмотрел на Анну. Она снова погрузилась в забытье. Ее грудная клетка едва заметно вздымалась в такт хриплому, поверхностному дыханию.
Он поднялся, подошел к панели управления медицинским оборудованием. Его пальцы, руки опытного врача, привычно пробежали по сенсорным кнопкам. Он знал, какая комбинация, какая доза способна прекратить ее страдания. Позволить ей уйти тихо, без боли, во сне. Это был последний, ничтожный клочок власти, оставленный ему Системой над жизнью и смертью.
Его рука дрожала, пальцы не слушались. Он смотрел на ее лицо, такое беззащитное и детское в своем предсмертном сне.
И в этот миг его осенила самая страшная мысль. Алгоритм «Медеи» был бесчеловечным, но он, Андре Вейн, все еще оставался человеком. И именно его человечность — его отцовская любовь, его жгучее отчаяние и жалость — сейчас толкали его на убийство. Чтобы избавить ее от агонии. Чтобы не дать системе мучить ее до последней секунды.
«Медея» не была злой. Она была пустой, как констатировала Анна. А он был переполнен такой болью, что она грозила уничтожить и его самого, и все вокруг.
Он убрал руку от панели. Он не мог. Он не имел права. Даже на эту, последнюю милость.
Он опустился на колени рядом с кроватью и прижался щекой к ее горячей, исхудавшей руке. Он был врачом, который не мог исцелить. Отцом, который не смог защитить. Человеком, раздавленным машиной, которую он сам когда-то помогал строить и которую защищал.
Он мог только ждать. Безмолвно и безнадежно ждать, пока система, которой он служил, не завершит свою работу. Ждать, пока безразличный алгоритм, не моргнув цифровым глазом, не сотрет его маленькую, яркую, никому не нужную дочь из вечного уравнения бытия.
Он сидел так, не шелохнувшись, пока за бронированным стеклом окна не посветлело небо идеального, отлаженного мира. Воздух в палате, прогоняемый через фильтры, оставался кристально свежим и стерильным.
Тишину нарушало только его застывшее, как маска, бесстрастное лицо, обращенное к умирающему ребенку, и монотонное, равномерное тиканье часов, отсчитывающих последние секунды чьей-то маленькой, неэффективной и бесконечно дорогой ему жизни.
Конец