Я с ней не спорила, поскольку не понимала, в чём тут дело. Но в отношении тайны она владела собой куда лучше, чем я ожидала. Только в двух вещах её раздувшаяся гордость проявлялась более сильно — она, к безмерному удивлению фройляйн Флиднер, стала появляться к столу исключительно в шелках; кроме того, в ней изрядно выросло презрение к буржуазному элементу. Это больше всего отражалось на юном Хелльдорфе, которого господин Клаудиус всё чаще приглашал в дом. Она обращалась с ним очень холодно и чопорно, и я из-за этого часто огорчалась, тем более что между мной и им постепенно установились хорошие, братские отношения. К моему удовлетворению, Хелльдорф гордо принял вызов: он совершенно игнорировал высокомерную даму… Я могла за этим наблюдать, поскольку вместе с отцом часто принимала участие в чаепитиях в клаудисовском доме. Отец много общался с господином Клаудиусом: тот стал регулярно приходить в библиотеку, чего раньше не было, а мой отец вечерами часто поднимался к нему в кабинет для наблюдения за звёздами. За чаем они постоянно сидели рядом — создавалось впечатление, что они отлично ладят друг с другом; и лишь история с монетами никогда ими не упоминалась… Моё поведение по отношению к господину Клаудиусу, несмотря на его общение с моим отцом, совершенно не изменилось. Напротив, я старалась держаться от него подальше — ведь между нами стояла тайна, о которой я знала. В январе, с возвращением Дагоберта, всё должно было выплыть наружу — и будь я с ним до этого дружелюбна или хотя бы просто нейтральна, то какой фальшивой я ему покажусь, когда у него откроются глаза!.. И кое-что ещё отпугивало меня от него. Часто, когда я во время разговора с другими внезапно поднимала на него глаза, я видела, что он смотрит на меня с затаённой болью во взгляде; и я знала почему — он видел печать лжи на моём лбу… И тогда мне в виски бросалась кровь, а изнутри поднималось моё отвратительное упрямство… Он принимал моё отстранённое поведение как нечто само собой разумеющееся и ни одним словом не упоминал о своих правах опекуна, которые предоставила ему Илзе, хотя я знала, что он по-прежнему наблюдает за мной и поддерживает связь с моим учителем — он выполнял обещание, данное Илзе, каким бы обременительным оно для него ни было. Меня часто охватывал внезапный страх, когда я видела его сидящим среди гостей, мягко-серьёзного, с неизменно гордой осанкой; мне казалось, что тайна Лотара угрожающе висит в воздухе над его головой — как он справится со всеми этими разоблачениями?
Так прошло три месяца. Я с гордостью разглядывала мой твёрдый, уверенный почерк, в котором чувствовалось дыхание жизни. Я тайно переписывалась с моей тётей Кристиной. В своём первом письме она горячо поблагодарила меня за деньги и сообщила, что отправляется на лечение в Дрезден и твёрдо надеется снова обрести свой утраченный голос. По её словам, я была её спасительницей, ангелом-хранителем и единственным существом, имеющим сочувствие к бедной, тяжко страдающей женщине. Это письмо настолько меня тронуло, что я однажды робко рискнула упомянуть мою несчастную тётю в разговоре с отцом. Он возмутился и навсегда запретил мне произносить её имя; причём он с негодованием сказал, что не понимает, как Илзе позволила мне узнать об этом мрачном эпизоде семейной истории… Поэтому тётины всё более частые письма пугали меня, но я не могла их игнорировать — мне было её очень жаль.
Но в моей жизни появились и другие заботы. Я, не знавшая ещё несколько месяцев назад, что такое деньги, сейчас боязливо пересчитывала каждый грош — и их часто не хватало. Я с радостью и даже с некоторой ловкостью взяла на себя заботы о нашем маленьком хозяйстве; каждый вечер я накрывала в библиотеке небольшой столик к чаю — роскошь, которой мой отец давно не видел; но то, что в итоге всё это должно быть оплачено, я поняла только тогда, когда горничная передала мне длинный список расходов.