Мой отец молча завернул монету обратно в бумагу и положил её в карман. Его плохое настроение и уныние больно ранили моё сердце — но тут ничего нельзя было поделать. У Илзе на лице было написано глубочайшее удовлетворение от того, что деньги в безопасности. Я боялась взглянуть в её строгие светлые глаза и не решилась сказать ни слова в пользу отца, когда он снова ушёл в библиотеку.
В четвёртом часу пополудни в комнату вошла хорошенькая горничная, бывшая также служанкой Шарлотты. В руках у неё была небольшая корзинка, и когда она сняла с неё салфетку, я увидела белую газовую ткань, усыпанную маленькими чёрными листочками.
— Меня прислала фройляйн Клаудиус для примерки, — пояснила она, распаковывая корзинку. При этом она сообщила Илзе, что сегодня в главном доме «день беготни».
— Подумайте только, — рассказывала она, — у нас сегодня званый обед. Все на ногах, бегают, суетятся, и тут вдруг господин Клаудиус самого утра распоряжается, — вы не поверите, — чтобы контора была перенесена в другую комнату с окнами во двор, и причём прямо сейчас — все наши работники ну просто онемели! Я вас умоляю, служебное помещение, где все Клаудиусы работали вот уже больше сотни лет! И никто не посмел даже шкаф как-то по другому поставить, а все хрупкие и ветхие предметы были аккуратно перенесены из старой тёмной комнаты в светлую — то-то они удивились!.. И обойщики должны были сразу же повесить зелёные гардины, поскольку там очень светло и господин Клаудиус со своими слабыми глазами не может переносить много света… Причём на всё это должна быть какая-то причина, но никто в доме ничего не понимает; старый Эрдман бродит повсюду бледный и пророчит, что скоро наступит конец света!
Я слушала её болтовню вполуха — какое мне было дело до конторы господина Клаудиуса? Мои глаза пожирали чудесные вещи, разворачиваемые сейчас ловкими руками горничной. Илзе тоже оценивающе разглядывала каждый предмет, и к моему отчаянию её пальцы принялись мять и ощупывать тончайшую ткань, проверяя её на носкость; но когда горничная достала со дна корзины пару крошечных чёрных атласных сапожек с острыми носами и, улыбаясь, показала их ей, Илзе, не сказав ни слова, покинула комнату.
Но я, видимо, успела изрядно очерстветь душой — уход Илзе нисколько не озаботил меня… Наоборот, у меня словно камень с души свалился, когда край Илзиного платья исчез за дверью. Илзе оказалась права — в «остроносых» атласных туфлях я чувствовала себя так, как будто я снова босиком и воздух пустоши омывает мои ноги. Затем служанка окунула меня в газовое облако и подколола тут и там ленты из чёрной тафты — и это было как туман! Туман, окутывающий мои руки и плечи, стекающий по талии к ступням ног — а внутри него я? Я?.. Ах, это невозможно было вынести, надо было немедленно бежать!
— Стой, стой! — закричала служанка, — ещё ленту к левому плечу! В таком виде нельзя никому показываться!
Но я её уже не слышала. Я пробежала по холлу, затем по мостику и через цветочный сад, а вокруг колыхалось и струилось, как будто меня поглотило летнее облако.
Сегодня я не страшилась главного дома. Я помчалась по изогнутой каменной лестнице наверх в комнату Шарлотты. В тёмном коридоре деревянной скульптурой застыл старый Эрдман, держа в руках салфетку — от удивления он широко раскрыл глаза, и мне почудилось, что сейчас он ухватится за моё платье, чтобы удержать меня — ах, какое мне дело до старого ворчуна? Я влетела в комнату.
Её окна выходили во двор и сад. И хотя её неприятно затемняли мрачные обои и коричневые шторы из дамаста, всё же это была самая располагающая комната в доме. У противоположной стены стоял роскошный рояль; за ним сидела Шарлотта, её руки лежали на клавиатуре, словно она вот-вот заиграет. Недалеко от неё сидела фройляйн Флиднер в жемчужно-сером шёлковом платье и лёгком светлом чепце — больше я ничего не разглядела.
— Ах, фройляйн Шарлотта, — вскричала я, — вы только поглядите на меня!.. Ну что вы скажете? — Я ухватилась за буф одного из рукавов. — У меня как будто крылья, настоящие крылья!.. Ах, и туфли — вы должны посмотреть на туфли! — Я легонько приподняла край платья и дала свету отразиться в атласе. — И уже никакого «цок, цок», как от моих ужасных башмаков с гвоздями!.. Вот вы послушайте, они вообще не стучат, когда я ступаю по половицам! — Чётко, как солдат, я промаршировала к ней. — Не правда ли, я уже не нелепо выряженная детская фигурка, как говорит господин Экхоф?