— От матери вашего отца?.. Ах да, если я не ошибаюсь, она была урождённая фон Ольдероде, из богатого, старинного баронского рода — не правда ли, дитя моё?
Лёгкое движение за головой принцессы заставило меня поднять взгляд — там стоял Дагоберт с поднятым вверх указательным пальцем, его пронзительный взгляд встретился с моим… «Ничего не говорить!» — предупреждала меня вся его выразительная фигура. Как во сне я вспомнила, что он меня уже однажды предупреждал; но в этот ужаснейший момент моей жизни я не смогла задаться вопросом «Почему?». Единственно под влиянием его взгляда, сбитая с толку, я пробормотала:
— Я не знаю!
Что я наделала?! Произнесённые мною слова развеяли наваждение, и я пришла в ужас от собственного лживого голоса… Как, я только что перед всеми объявила, что я не знаю, происходит ли моя бабушка из богатого старинного баронского рода Ольдероде? Ложь, ложь! Я знала так же хорошо, как десять заповедей господних, что она была урождённая Якобсон — я видела, что она умерла как иудейка и что я была её последним утешением… Зачем это отрицание истины? Я и сейчас могу сказать — «Я не знаю!». Я произнесла это почти механически, находясь под чужим влиянием, а затем с глубоким отчаянием почувствовала, что я буду стыдиться этого момента всю мою жизнь… И даже если все, как Дагоберт, кивнут мне с одобрением — что с того? Но вот один из них строго осудил меня — он поглядел на меня с безмерным удивлением, отвернулся и вышел — это был господин Клаудиус.
Я попыталась бороться с собой, но не нашла в себе мужества признать перед всеми свою ошибку. Стыд и страх выставить себя на посмешище замкнул мои уста; но молчание, последовавшее за моим ответом, было коротким — первый грозовой штурм пронёсся по городу, бросив в окна опавшие листья и пыль с жарких мостовых. Острый жёлтый луч упал с небес и слепяще отразился в стёклах домов на другой стороне улицы, оставив после себя бледные сполохи на тёмных стенах погружённого в сумерки салона.
Принцесса поднялась, все остальные в страхе поспешили к окнам; даже мой отец вынырнул из своих интересных исследований и спешно спустился к нам. В своём тихом отчаянии я воспринимала всё, что вокруг происходило, как во сне. Я видела, как господин Клаудиус вернулся в салон — высокий, сильный, со строгим лицом; но лишь в этот момент я поняла, почему принцесса не отрываясь смотрит на него, когда он с ней разговаривает — у него в глазах был тот же свет, что и на портрете, свет, который она назвала «душой» и который был не в состоянии передать педантичный дворцовый художник… Она положила ему руку на локоть и дала свести себя вниз по лестнице; механически следуя за ними, я прошла мимо фройляйн Флиднер, и в её мягком взгляде, встретившимся с моим, было холодное отчуждение — ах да, ведь она тоже слышала в оранжерее предупреждение Дагоберта и теперь видела чёрную печать лжи на моём лице — я закусила губу и вышла из салона… Шёлковые шлейфы дам шелестели на лестнице, и среди этого шелеста раздавался милый, ласковый голос принцессы — мне казалось, что она никогда ещё не говорила так сердечно… Она хочет ещё раз посетить «интересный дом, полный традиций», заверила она господина Клаудиуса — фройляйн фон Вильденшпринг и камергер сдвинули головы, и затем наглая придворная приподняла свой шлейф и брезгливо осмотрела ступеньки, а господин фон Висмар начал обмахиваться платочком, точно как Дагоберт на холме — это была демарш против княжеского решения; нагляднее нельзя было и придумать. Шарлотта шла за ними; я увидела, как её лицо резко покраснело, а губы сжались в горькую линию — но меня это совершенно не тронуло, однако почему-то вывело из оцепенения, в котором я находилась.
— Браво! — раздался шёпот у моего уха. — Вересковая принцесса храбро держалась — теперь я спокоен за нашу тайну! — И Дагоберт склонился ко мне так близко, что я ощутила его дыхание… Настигни меня коварный, болезненный удар, он не вывел бы меня из себя до такой степени, как этот шёпот. Я ощутила ненависть к улыбающимся мне карим глазам — это они подвигли меня на необдуманные слова, — а дыхание, касавшееся моей щеки, казалось мне оскорбительным — это был уже не тот человек, которого мне хотелось защищать от любых нападок — он был фальшив, этот красавец Танкред, его прекрасные каштановые локоны были как вьющиеся надо лбом змеи, — и больше не владея собой, я оттолкнула его, сбежала вниз по лестнице и вцепилась в руку моего отца, который как раз спускался с последней ступеньки вслед за принцессой.
— Ну-ну, дитя моё, мы не на пустоши! — улыбаясь, попенял он мне за порывистость: придворные вжались в стену, когда я промчалась мимо них, а принцесса удивлённо повернула голову на шум.