Она протянула руку. Волчонок почуял тепло и движение. Он перестал скулить, неуверенно повернул голову в ее сторону.
— Мы пришли в их дом, — продолжала Фрея, говоря больше для себя, чем для Хальвдана. — Мы взяли то, что не наше. И она защищала. Своего детеныша. Свою землю. Как любой… как любой нормальный зверь. И мы ее убили. За то, что она была хорошей матерью.
Она осторожно взяла волчонка в руки. Он был легким, теплым и дрожащим. Он запищал, но не пытался укусить. Она прижала его к груди, под складками плаща.
— Добро возвращается, Хальвдан, — сказала она, поднимаясь. Ее голос окреп. — И зло тоже. Мы причинили зло. Я заберу его. И выкормлю. А потом… — она посмотрела на старого воина, и в ее глазах загорелся тот самый холодный огонь, который он иногда видел в глазах ее отца, — потом он вырастет. И если кто-то посмеет обращаться со мной так, как обращались сегодня с тем пленником… он найдет их. И загрызет. Не как дикий зверь. Как мое оружие. В благодарность за свое спасение.
Хальвдан молча смотрел на нее. Потом медленно убрал нож в ножны. Он не улыбнулся. Но в его глазах мелькнуло что-то вроде усталого одобрения.
— Как прикажешь, леди.
---
В старой кузнице было холодно. Грейта втолкнули внутрь, и он упал на колени на жесткую, заплесневевшую солому. Дверь закрылась. Замок щелкнул.
Но перевести дух ему не дали.
Он услышал шаги. Не один человек. Трое.
Они вошли без слов. Это были те самые воины Эйвинда, что смеялись над ним утром. Теперь они не смеялись. В руках у них были не мечи, а короткие, гибкие прутья, похожие на утолщенные хлысты.
Первый удар пришелся ему по спине. Острая, жгучая боль обожгла кожу даже через рубаху.
Второй удар. Грейт сдавленно крякнул, согнувшись.
Они били его методично, молча. Без криков, без оскорблений. Это была не горячая расправа, а холодное, дисциплинированное наказание. Удары сыпались на спину, на плечи, на бедра. Они не били по голове — видимо, был приказ не калечить насмерть.
Грейт сжался в комок, подставляя под удары наименее уязвимые места. Он не кричал. Он стиснул зубы так, что казалось, они вот-вот раскрошатся. Каждый удар отзывался во всем теле. Дыхание стало хриплым, прерывистым.
И сквозь боль, сквозь ярость, в его голове проросла странная, искаженная усмешка. Он даже не осознавал, что его губы растянулись в гримасе. Он усмехался. Потому что это было до абсурда смешно. Эти люди, эти изнеженные, сытые северяне в своих теплых домах, били его за то, что он убил волка. Зверя, который был в тысячу раз благороднее их.
Волк защищал свою семью. Свою землю. Своих детенышей. Он напал, потому что они пришли в его дом и представляли угрозу. Это была чистая, простая логика выживания. А эти люди… они били его для потехи. Из злобы. Из желания утвердить свою власть. Они убивали друг друга в бессмысленных набегах, продавали своих дочерей, как скот, истязали пленников. И считали себя выше зверей?
Хуже. Они были хуже животных. Животное убивает, чтобы есть или защищаться. Эти убивали и мучили просто потому, что могли.
Боль стала далекой. Мысли текли четко, ледяным потоком ненависти. Он ненавидел их всех. Эйвинда с его плетью. Этих троих с их прутьями. Лорда Ярна, торгующего дочерью. Даже ее. Эту избалованную дочь лорда с ее высокомерными глазами. Из-за нее, из-за ее игры в спасение, ему пришлось убить живое существо, которое сегодня было хоть в чем-то право. Он убил мать, защищавшую своего детеныша. Ради чего? Ради того, чтобы эта девчонка не пострадала от клыков зверя?
Он ненавидел ее в этот миг почти так же сильно, как и остальных. Почти.
Потом удары прекратились. Он слышал тяжелое дыхание — свое и их. Кто-то сплюнул.
— Думаю, достаточно, — проговорил один из них, тот, что с облупившимся носом. — Он запомнит.
Они ушли. Дверь снова закрылась. Замок щелкнул.
Грейт лежал неподвижно. Каждая мышца горела огнем. Дышать было больно. Но в его голове, в самой ее глубине, где жила истинная, дикая его сущность, зрело холодное, неоспоримое решение.
Если бы у него был выбор, он бы убил их всех. Эйвинда. Этих троих. Даже ее, возможно. Без раздумий. Без сожаления. Как он убил волчицу — быстро, эффективно, потому что она была угрозой.
Но сейчас выбора не было. Была только боль. И ненависть. И эта ненависть была теперь единственным, что не давало ему развалиться на части. Он был Волком. А волк, даже загнанный в капкан, никогда не сдается. Он ждет своего часа. Лижет раны. И помнит. Помнит каждого.
Глава 7.
Почти под самый вечер, дверь в старую кузню тихо скрипнула, впуская ледяную полосу света и два силуэта. Грейт не пошевелился, лежа лицом в соломе. Боль была теперь далекой, глухой тяжестью, но каждая мышца горела памятью об ударах.