Грейт двинулся.
Это не было отчаянной попыткой отбиться. Это был точный, молниеносный расчет. Он не стал вскакивать — с цепями на ногах это было глупо. Он рванулся вперед, как змея, всем корпусом. Его сцепленные руки, вместо того чтобы защищаться, стали оружием.
Он не бил кулаком. Он пропустил протянутую руку Херьюльфа мимо себя, рванулся еще ближе и нанес удар ребром сцепленных ладоней по локтю нордманна. Удар был коротким, резким и страшной силы. Раздался хруст, который был слышен даже в дальнем углу барака.
Херьюльф взвыл. Не крикнул — именно взвыл, высоко и пронзительно, как подстреленный зверь. Его рука неестественно выгнулась, пальцы разжались. Он закатил глаза и пошатнулся.
Грейт не остановился. Он уже развернулся к остальным. Его лицо при этом было совершенно спокойным. В его зеленых глазах не было ни ярости, ни страха. Было холодное, безжалостное понимание: сейчас или никогда. Нужно было не отбиться, а сломать их волю. Сделать так, чтобы мысль о его пайке вызывала не голод, а животный ужас.
Тощий мужчина с лихорадочными глазами кинулся на него сбоку. Грейт встретил его ударом головой в лицо. Хрустнул нос. Тот отлетел назад, хватаясь за поврежденный нос.
Остальные трое замерли. Их нахрап, их пыл к расправе испарился, столкнувшись с этой беззвучной, хищной жестокостью. Они видели, как их лидер, самый сильный из них, сидит на грязном полу, зажимая руку, с которой уже начала распухать. Видели кровь на лице товарища.
Грейт выпрямился. Он обвел взглядом троих оставшихся. Медленно. И молча.
Один из них, самый молодой, не выдержал этого взгляда. Он отступил на шаг, потом на второй, и, споткнувшись, побежал прочь, к своему месту. Двое других последовали за ним, стараясь не поворачиваться спиной.
Шум в бараке стих. Все замерли, боясь привлечь к себе внимание. Только хриплые, сдавленные стоны Херьюльфа нарушали тишину. Он отполз к стене подальше. Едва сдерживая стон, нормандец скрипел зубами от боли.
Грейт посмотрел на него внимательнее. Злость отступила, и на смену холодной ярости пришло что-то другое. Он видел не врага. Он видел сломанного человека. Животное в капкане. Такого же пленника, как и он сам. Просто более голодного, более отчаявшегося и менее удачливого.
Херьюльф поднял на него глаза. В них уже не было угрозы. Только страх. Не не страх, что все увидели его позор. Нет. А то, что с такой рукой он не выживет. Не протянет и недели на тяжелых работах.
Грейт посидел еще мгновение. Потом он наклонился. Поднял с колена тот самый ломоть хлеба, из-за которого все началось. Хлеб был уже мятый, испачканный в грязи с пола.
Он поднялся и подошёл к Херьюльфу. Тот не отпрянул, не зажмурился. Он посмотрел Грейту в глаза. Прямо и не мигая. Ожидая удара.
Но удара не последовало.
Грейт протянул руку и просто положил краюху хлеба на колено нордманна. Он не сказал ни слова. Не кивнул. Он просто развернулся и пошел назад к своему месту у стены, волоча за собой цепи.
Он сел, подобрал свою чашку с баландой. Она была уже почти холодной. Он стал пить медленно, маленькими глотками, глядя в пустоту перед собой. Хлеба то у него больше не было.
В бараке воцарилась мертвая тишина, нарушаемая только тяжелым дыханием и приглушенными стонами. Все понимали, что только что увидели. Жестокость, которая была страшнее любой драки. И милость, которая была непонятнее любой жестокости.
Грейт допил баланду и поставил чашку. Он утер губы тыльной стороной руки, лег на бок на жесткую солому, повернувшись лицом к стене и оставляя спину незащищенной. Но это его уже не волновало. Он знал, что ничего с ним не приключится этой ночью.
Он закрыл глаза, отсекая внешний мир. Внутри было пусто и тихо. Он сделал то, что должен был сделать. И то, что счел нужным. Больше не о чем было думать.
Глава 9.
Снег на дворе превратился в серую, утоптанную кашу. В главном зале Холдгарда стоял гул – грузчики таскали сундуки с будущим приданым, служанки спешно выметали зимнюю грязь, принесенную на сапогах и ругали собравшихся в общем зале воинов.
Но вся эта суета не трогала Фрею. Она словно в ледяную статую превратилась. И тонкий, настойчивый голос портнихи она слышала будто сквозь толщу воды.
— Стоять смиренно, госпожа, это хорошо. Но ещё лучше будет, если вы будете поворачиваться, когда я вас прошу. Еще чуть-чуть. Здесь нужно подколоть. И тут…
Фрея стояла на низком стуле посреди своих покоев, как столб на площади. Руки ныли от неудобного положения. Тело затекло. Возможно, ей действительно стоило покрутиться и тогда онемение бы прошло. Но ей совершенно не хотелось облегчать задачу портнихе.