Она дёрнула за шнурки. Узел развязался. Ещё один. Ткань расходилась.
— Я не хочу, чтобы он был первым, — прошептала она, и в её голосе впервые зазвучала не ярость, а что-то хрупкое и ужасно уязвимое. — Я не хочу, чтобы он к чему-либо прикасался первым. Ни к моему телу. Ни к моей жизни.
Платье соскользнуло с её плеч, тяжёлое и безжизненное, и упало к её ногам на пол с лёгким шелестом. Под ним оказалась простая сорочка, но в тесноте каморки, в этом акте неповиновения, она чувствовала себя более обнажённой, чем если бы под платьем ничего не было.
Она стояла перед ним, и светлая ткань сорочки выделялась из мрака, так что казалось, в комнате призрак с бледным лицом и распущенными светлыми волосами.
Грейт не двигался. Он смотрел на неё. Не с тем голодным взглядом, каким смотрел Торгард. Не с собственническим, как Драго. Его взгляд был… другим. Глубоким, внимательным, полным неверия. Медленно, словно боясь спугнуть, он встал перед ней и поднял руку. Длинная цепь загремела, волочась по полу. Его пальцы, грубые и покрытые застарелыми ссадинами, коснулись её щеки. Прикосновение было лёгким, как дуновение, но она вздрогнула от его тепла.
— Ты уверена? — Его голос был очень тихим, хриплым от долгого молчания. В нём не было насмешки. Не было торжества. Был только вопрос. И что-то ещё… уважение к её ярости.
Фрея посмотрела ему прямо в глаза. В этой темноте они казались бездонными. Она увидела в них не раба. Не зверя. Увидела того, кто понимает. Кто тоже знает цену свободе. Она кивнула. Один раз. Твёрдо.
Тогда он наклонился. Медленно, давая ей время отпрянуть. Она не отпрянула. Его губы коснулись её губ. Это был не поцелуй ярости, как в её фантазиях о мести. Это было что-то неожиданно нежное. Тихое. Как прикосновение к чему-то хрупкому и очень ценному, что вдруг оказалось в его руках. Поцелуй не взятия, а признания. Признания в том, что они оба здесь, в этой темноте, за гранью законов и сделок, просто два человека против всего мира.
Цепь снова загремела, когда его руки, сильные, но нежные, обняли её, притягивая к себе. И в этот миг, в тесноте комнаты, под грубым прикосновением и тихим дыханием, Фрея поняла, что это — не поражение. Это единственный верный шаг, что она сумела сделать за последнее время.