Девушка наносила удар. От плеча, по диагонали. Тук. Чучело отлетало, качалось. Она принимала стойку. Наносила удар с другой стороны. Тук. Ее движения были не идеальны. Иногда она теряла равновесие, особенно когда чучело отскакивало и раскачивалось непредсказуемо. Однажды она даже споткнулась о камень, скрытый снегом, и упала на колено. Он услышал сдавленное ругательство.
Она поднялась. Стерла снег с колена и снова начала. Тук. Тук. Тук.
Потом она отложила меч. Взяла лук и колчан со стрелами. Она отходила на разные расстояния, выпускала стрелу за стрелой в нарисованный на доске круг. Не все попадали в центр. Многие втыкались по краям. Но ни одна не пролетала мимо цели. Лицо ее было сосредоточено, губы плотно сжаты. На морозе ее дыхание вырывалось белыми клубами.
Грейт наблюдал, приникнув к проему. В его голове теснились разные мысли.
Он ожидал увидеть изнеженную дочку лорда. Ту, что приказывает, одетая в шелка, и пахнет духами, а не потом. Ту, что смотрела на него с холодным расчетом.
Но эта девушка во дворе… Она была другой. Она падала и поднималась. Ее руки, держащие лук, дрожали от усталости, но она натягивала тетиву снова и снова. В ее движениях была не грубая сила его братьев по оружию, а какая-то яростная, упрямая настойчивость. Она тренировалась в темноте, в холод, когда все спали. Как он когда-то тренировался в горах, чтобы быть сильнее, быстрее, выносливее.
Он видел, как она, выпустив последнюю стрелу, опустила лук и просто стояла, тяжело дыша, опустив голову. Плечи ее слегка вздымались. Она выглядела не побежденной, но невероятно уставшей. Одинокой.
Потом она встряхнулась, собрала стрелы, подобрала деревянный меч и, укрывшись меховым плащом, быстро скрылась в темноте, направляясь к главному дому.
Грейт заткнул дыру в пузыре пучком соломы, отполз от окна и сел у жаровни. Злость на девчонку по прежнему клокотала внутри него. Но теперь к ней примешалось что-то еще. Не уважение, нет. Интерес. И признание. Признание силы воли. Он боролся за выживание в цепях. Она боролась за что-то свое, невидимое, здесь, в сердце своего же дома. И в этой борьбе они были… похожи.
---
На следующий день она пришла снова. С дощечкой.
— Садись, — сказала она, указывая на чурбан.
Он сел. Он больше не отворачивался. Он смотрел на нее, и его взгляд был теперь другим. Не менее тяжелым, но более изучающим.
Она показала ему пять новых рун. Названия простых вещей: огонь, вода, хлеб, меч, дверь. Она произносила, он повторял хриплым, отвыкшим от общения, голосом. Он схватывал на ухо быстро. Привыкший выживать, он жадно впитывал все о мире своего врага.
Потом она указала на руну, которую писала вчера. Руну «Г». Потом на него.
— Грейт, — сказала она.
Он кивнул.
Она написала новую руну, похожую на стрелу, летящую вниз. — «Ф». Фрея.
Она ткнула в себя. Потом провела углем черту между двумя рунами.
— «И». Это значит «и». Грейт и Фрея.
Он посмотрел на две руны, разделенные чертой. Его имя и ее имя. Связанные. На его лице промелькнуло что-то сложное. Он указал на ее руну, потом на дверь, потом сделал жест, словно что-то отбрасывает прочь. Его вопрос был ясен: ты и дверь. Уйдешь?
Фрея поняла. Она покачала головой. Взяла уголь и нарисовала простую схему: квадрат (дом), палочку (она) внутри. Потом перечеркнула это. Потом нарисовала корабль и палочку уже на нем.
Грейт смотрел, его брови поползли вверх. Он указал на корабль, потом на себя, вопросительно.
Она пожала плечами, развела руками.
“Не знаю”.
Это был первый настоящий диалог. Без слов, но с пониманием.
Потом она написала другую руну — ту, что означала «честь». Сложная руна, с несколькими ответвлениями. — «Дренгскап». Честь. Доблесть. Мужество.
Грейт посмотрел на руну. Потом медленно поднял глаза на нее. И вдруг хрипло, на своем ломаном норвежском, произнес:
— Честь? Это… когда отец продает дочь, как… корову?
Голос его был грубым, слова — неточными, но смысл был ясен.
Фрея замерла. Вся кровь отхлынула от ее лица. Он видел, как ее пальцы сжали кусок угля так, что он затрещал.
Она не закричала. Не ударила его. Она медленно опустила дощечку на чурбан. Встала. Ее лицо было белым и жестким, как лед на озере.
— Честь, — сказала она тихо, четко выговаривая, будто резала слова, — это когда у тебя есть долг перед родом. И ты его исполняешь. Даже если сердце… — она на мгновение запнулась, — даже если сердце не хочет. А глупость… — она посмотрела прямо на него, и в ее синих глазах горел такой же холодный огонь, что и в его зеленых, — это когда раб, который ничего не знает о нашей жизни, судит лордов. Я вижу, ты понимаешь наш язык. но ты не понимаешь, что говоришь.