Меж тем среди дворян произошло некоторое движение, и вперёд был вытолкнут Алексей Михайлович Черкасский. С каким удовольствием Алексей Михайлович оказался бы сейчас в тиши своего рабочего кабинета. А теперь даже слова, сочинённые им вместе с Татищевым, приобретали — по мере того как он, путаясь в длинных фразах, зачитывал петицию — новый и тревожный смысл. Вначале дворянская челобитная благодарила за кондиции, но находила в них некоторые явные сумнительства...
В этом месте Анна с видимым удовольствием, в такт голосу Черкасского, наклонила голову: челобитная упрекала Верховный тайный совет, что оный не рассмотрел всех дворянских прожектов. Всё пока шло именно так, как набросал в своём планчике вице-канцлер. Счастливо улыбался Остерман, с видимой насмешкой поглядывал на старого Голицына: опоздал, любезный, опоздал! Князь Дмитрий стоял мрачный, проклиная себя за нерешительность. «Ещё вчера надобно было арестовать Остермана и Барятинского, найти Бирона, разжаловать Семёна Салтыкова, незаконно произведённого Анной в подполковники гвардии, самую гвардию разогнать на мелкие караулы. Поздно, поздно, а всё из-за того, что понадеялся на Мишины войска. Да, видно, лукавый Остерман и здесь успел... И вот сейчас этот дурак Черкасский с рабским простодушием предложит Анне не только распустить Верховный тайный совет, но и восстановить самодержавную форму правления. Непременно предложит». Он посмотрел на Анну. Та слушала с явной благосклонностью. А меж тем сам Черкасский с замиранием сердца перехватывал эти благосклонные взгляды императрицы. Он-то знал, что дальше шла не просьба о возврате самодержавия, дальше шли пункты, сочинённые Василием Никитичем Татищевым. И что историк земли Российской о восстановлении самодержавия в сих пунктах и не помышлял. Но он-то, Алексей Михайлович Черкасский, за какие грехи обречён читать эту петицию?
Однако раздумывать было поздно, и, холодея от страха, ещё больше путаясь в словах, Алексей Михайлович зачитал зловещие для него пункты, требующие созыва некоего собрания из представителей генералитета, офицеров и дворян, дабы рассмотреть и исследовать разные формы правления, самим сочинить и принять большинством голосов форму, наилучшую для России, и представить её императрице к утверждению.
Да это «учредительное собрание»! Улыбка слетела с лица Остермана. До самой Анны не сразу дошёл смысл этих слов. Она всё ещё ждала обещанных слов о полном восстановлении самодержавия. Но Алексей Михайлович молчал. Анна наклонилась к нему:
— И это всё?
Алексей Михайлович в немалой растерянности развёл руками и передал Анне петицию.
Оглушительно загомонила, надвинулась дворянская толпа. Анна побледнела, сделала шаг назад. Теперь и до неё дошёл коварный смысл нового прожекта. С растерянностью оглянулась она на верховных. Остерман скользнул мимо неё невидящим взглядом, на пергаментном лице Головкина читалось явное изумление. Да и остальные верховные были немало растеряны. Лишь двое умников — старик Голицын да Василий Лукич — словно чему-то обрадовались.
Князь Дмитрий решительно шагнул вперёд, сказал чётко, внятно, обращаясь к толпе, а не к императрице, что Верховный тайный совет немедля же рассмотрит дворянскую челобитную. После чего протянул руку к петиции, с которой Анна явно не знала, что делать.
В зале внезапно воцарилась тишина. «Отдаст Анна или нет?» — мелькнуло у каждого. Всем ещё памятно было, как на днях во время присяги дьякон в Успенском соборе, то ли по привычке, то ли по наговору, вместо нового титула «государыне нашей Анне» провозгласил по-старомосковскому: «Государыне нашей самодержице Всероссийской». Тогда тот же князь Дмитрий прервал службу и всенародно, в присутствии самой Анны, столь сурово отчитал дьякона, что ни в одной церкви больше не осмеливались упоминать титул самодержицы.
— Государыня... — Рука Голицына настойчиво тянулась к петиции.
И в этот момент, сердито расталкивая придворных, из боковых дверей, переваливаясь с боку на бок, вывалилась герцогиня Мекленбургская. Чёрные усики на верхней губе, вид бравый — не женский. Герцогиня только что вместе с Семёном Салтыковым потчевала из собственных рук караульных офицеров гданьской водкой, сектом и мозельвейном. Солдатам выкатили бочку простой водки, выставили пиво да поставили ведро кислых щей.
Перо и чернильницу герцогиня Мекленбургская держала в руках, яко меч и щит.
— Чего тут рассуждать, — ещё издали, по-солдатски грубо крикнула старшая сестрица, — Чего тут рассуждать и раздумывать... Подпиши скорее, — Она решительно протянула Анне перо. Анна, безотчётно подчиняясь старшей сестрице, вывела: «Учинить по сему», после чего, явно расстроенная, удалилась, окружённая верховными.