Екатерина Иоанновна меж тем действовала.
— Зачем медлить, зачем выбирать каких-то там депутатов. Вы и есть депутаты! Разве не вам вернула императрица челобитную, подписанную ею собственноручно?
— Точно, точно! — зашумели барятинцы. — Не будем медлить, а пройдём в соседнюю залу и составим порядочную форму правления.
Василий Никитич хотел было сказать, что за несколько минут новую форму правления сочинить нельзя, но понял, что его просто не станут слушать. Вся толпа устремилась уже в соседнюю залу, двери которой были предусмотрительно открыты по знаку Екатерины Иоанновны. Сказывался её театральный опыт.
Какой большой политический спектакль ставился! И какая сцена! Было от чего закружиться голове. Прибежал человек от Остермана. Хитрец немец сообщал, что по его совету Анна Иоанновна пригласила всех верховных на обед. Так что на добрый час никто из верховников здесь не появится.
Аудиенц-зала опустела лишь на несколько минут. Екатерина Иоанновна поспешила начать второе действие. По её зову из солдатской караульни, точно из-за кулис, в залу ввалились гвардейцы во главе с Юсуповым и двоюродным братцем Семёном Салтыковым. Сект, мозельвейн и водка произвели уже желаемое действие на господ офицеров и солдат. Гвардейцы подняли такой гвалт, что казалось, прибыло целое войско. «Не позволим! — ревел Семён Салтыков, — Не позволим, чтобы государыне предписывали законы!» — «Не позволим! Не позволим!» — орали гвардейцы. Бренчали ружья, щёлкали шпоры.
Семён Салтыков, сей героический пьяница, вытащил офицерский палаш и встал на караул у подножия трона. Крики и шум ещё более усилились. «Мы все её рабы, все её рабы!» — заливался Салтыков пьяными слезами.
И в зале, где собиралась дворянская депутация, и в столовой, где сидели верховные, зябко передёргивали плечами. Страшно и опасно было составлять пункты российских свобод под пьяные вопли гвардейцев. Анна поднялась из-за стола и решительно вышла в залу. Надо было спешить, прежде чем старший Голицын вызовет своего братца.
Гвардейцы приветствовали Анну радостным криком. Падали на колени, целовали подол платья. «Рабы мы, — подполз к Анне старый гвардеец, — все твои рабы!» Вошедший с Анной фельдмаршал Долгорукий пытался уговорить гвардейцев разойтись. В ответ выскочил вперёд Семён Салтыков и крикнул с пьяной удалью: «Государыня! Самодержица ты наша! Прикажи, и мы на куски разрубим твоих супротивников!» «На куски!» — взревели гвардейцы. Фельдмаршал попятился.
— Не трогайте его. Василий Владимирович, выйди отсель! — приказала Анна.
Гвардейцы бросились целовать ей руки. «На куски! На куски!» — этот гвардейский вопль показался собравшимся дворянским депутатам тем более страшным, что за закрытыми дверями казалось — ревёт целое воинство.
— Янычары! — с яростью ругался старый Голицын. Он слал одного гонца за другим к брату, но гонцы возвращались с печальной вестью: фельдмаршал Михайло Голицын болен.
— Всё в жизни преходяще и переменчиво, — с философским спокойствием полировал ногти Василий Лукич.
«Вот она, власть! Ну, погодите, дайте мне её только в руки», — злобствовала Анна, вернувшаяся на несколько минут в свои покои.
Привычная фигура секретаря Степанова выросла на пороге. Господа дворяне просили принять новую петицию.
Анна вышла в залу с затаённой робостью. Что ещё придумали эти умники? И только гулкие пьяные крики гвардейцев, разбредшихся по коридорам, внушали надежду.
С побледневшим лицом Анна вслушивалась в текст новой петиции, которую звонким срывающимся голоском зачитывал молоденький офицерик. Она о нём слыхивала: сынок покойного господаря Молдавии — Антиох Кантемир. Этот-то каких вольностей желает?..
Но что это? «Всенижайше просим...» И дальше полился восхитительный бальзам:
— Всенижайше и с достодолжным рабским решпектом просим соизволить принять самодержавие, с которым царствовали ваши предки, и уничтожить кондиции, сиречь условия, присланные вашему величеству от Верховного совета...
И Анна не сдержалась — низко поклонилась молоденькому офицерику, и глухо гудящей толпе дворян, и караульным гвардейцам, скрытым в темноте коридоров. Камер-фрейлина и герцогиня Мекленбургская потянула её сзади за шлейф. «Опомнись! — услышала она шипение старшей сестрицы. — Ты ныне самодержица».
Но, заглушая и этот шёпот, и дворянское гудение, звенел в ушах Анны голос офицерика: «Мы надеемся быть счастливыми при новой форме правления и при уменьшении налогов и можем спокойно почить жизнь свою у ног ваших».