Это молчание в январские смутные дни, когда все говорили, превратилось незаметно в силу. Самые яростные говоруны привыкли в крайнем случае ссылаться на молчаливого Алексея Михайловича как на авторитет: «Молчит, — значит, скрывает нечто такое, что никто не знает. Подождите, он ещё скажет своё слово, и то слово будет последним». Так Алексей Михайлович, незаметно для себя, за эти тревожные недели вырос в персону, которая, даст Бог, всё разрешит и уладит.
Сотрапезники Алексея Михайловича в основном принадлежали к той крикливой человеческой породе, которая всё знает, на всё имеет своё суждение, которая по своему уму и знаниям справедливо, казалось, претендует на высшую власть и всё-таки никогда её не добивается, потому как болтает, а не действует. Этих январских говорунов 1730 года некоторые историки запишут в конституционалисты и отнесут к либералистам.
И они действительно желали конституции и свободы для дворянского сословия. Они не хотели возврата неограниченного самодержавства и расходились в том со сторонниками самодержавной фракции. Но, как всегда бывает с такими людьми, они в первую очередь не желали той власти, которая стояла сейчас, сию минуту, в сущности, на их стороне, и выступали против верховников, и в этом коренном пункте сходились с теми самыми горячими прозелитами Анны, с которыми на первый взгляд у них не было ничего общего.
На другой день после известного собрания вельмож в Кремле в доме Черкасского состоялся великий съезд.
В густом табачном дыму пестрели зелёные, голубые, васильковые мундиры, выступали твёрдые, решительные и несколько однообразные в своей решительности лица офицеров гвардии, тонко и загадочно улыбались молодые дипломаты, сурово витийствовали отставные генералы перед пухлыми провинциальными помещиками, приехавшими в Москву на царскую свадьбу, а угодившие на разработку прожекта конституции.
Однако отставных генералов только провинциальные помещики и слушали. В ход пошли ныне люди, отличные не столько чином в мундирах, сколько умом и красной речью.
Внимание всех привлекал Василий Никитич Татищев. Раскрасневшийся, с блестящими глазами, Василий Никитич не говорил — жёг глаголом, подкреплял звонкую речь ссылкой на российскую историю и примеры из жизни европейских держав. А так как большая часть гостей Черкасского плохо или совсем не знала отечественной истории, не говоря уже об истории европейской, речь Василия Никитича приобрела особую убедительность и даже известную поэзию.
— Всем успехам, — раскатисто вещал Василий Никитич, — Россия обязана монархии. При Михайле Фёдоровиче Романове все были рады покою. Более самовластный Алексей возвратил Смоленск и Украйну. И недавний пример: Великий Пётр самовластие усугубил и тем государству ещё большую честь, славу и пользу принёс, что весь свет засвидетельствовать может. Итак, самовластное правление доныне было у нас всех прочих полезнее! — твёрдо заключил Василий Никитич. Гости зашумели. По мере того как говорил Василий Никитич, всё новые и новые лица присоединялись к его кружку.
Алексей Михайлович в придворном мундире, склонив головку на левое плечико, плавал среди своих гостей, как некий изумлённый карась: рот непроизвольно открывался от горячих и ветреных речей молодых остроумцев, большей частью женихов Вареньки. Особливо отличался сынок покойного господаря Молдавии. Антиох Кантемир за последние дни как-то вытянулся, похудел лицом, потерял всегдашний румянец. И всё говорит, говорит. Экой говорун, а за душой всего-то состояния медный грош!
Меж тем шум, вызванный речью Татищева, не стихал. Большинство гостей Алексея Михайловича простого возврата самодержавия явно не желали. Нашлись и новые, ранее никому не ведомые, говоруны. Бригадир Алексей Козлов, в простом драгунском кафтане, в тупоносых башмаках (потом только Черкасский узнал, что привёз оного бригадира из украинской армии фельдмаршал Голицын), хриплым, простуженным в походах голосом рявкнул, что, во-первых, дать великую власть одному человеку небезопасно для общества, во-вторых, самовластие всегда влечёт за собой временщиков, что из зависти честных людей губят, в-третьих, Тайная канцелярия всегда была в стыд и поношение российскому народу перед иными государствами, а Отечеству дала только одно разорение. Василий Никитич отвечал с не меньшей горячностью, что царь есть домовладыка, и что, окроме временщиков неистовых, есть временщики и благоразумные, и что ежели Тайную канцелярию человеку благочестивому поручить, то и она мало вредна.