Князь Иван был когда-то душой собиравшихся у Строганова молодых гвардейских повес, и по всей Москве гуляли слухи о их выходках: то посреди ночи с факелами ворвутся в женский монастырь и до смерти напугают монашек, то среди летнего ясного дня промчатся в индейских машкерадах по Тверской, то напоят до смеха придворных фрейлин и в тронной зале спляшут с ними камаринского. И всё сходило, потому как Пётр II был негласным сочленом сего шутейного кумпанства. Но сейчас свой царь умер.
И князь Иван постоял на какой-то миг в нерешительности, прежде чем зазвенел под его рукой серебряный от инея колокольчик.
Дверь тотчас отворилась, и навстречу в морозный сад долетели разгульные высокие голоса. Князь Иван с видимым рассеянием поцеловал в сенях высокую полногрудую блондинку в репсовом платье с фижмами, выросшую на пороге, поцеловал словно для того, чтобы она посторонилась и дала дорогу. Блондинка тихо ахнула, отступила, зажмурилась, словно в передней явилось привидение.
Ещё так недавно он любил входить вот так с морозца, звонко постукивая каблуками ботфорт, в шумную и беспечную компанию своих сверстников: людей молодых, скорых на всякую шутку и весёлую затею. Но как-то теперь его примут? Вспомнилось, что после нежданной кончины государя он ещё ни разу не визитовал Строганова.
«Вишь, даже Лизка Маменс испугалась, хотя мужчин-то эта фрейлинская девка никогда не боялась, с тех пор как бросила своего незадачливого мазилку Никитина и свободно пошла по рукам». Князь Иван дружески потрепал было фрейлину за маленькое ушко, как бы напоминая о былых забавах и приятных утехах, но Лизка ласки сей не приняла, хлопнула веером по руке, молча и сердито прошла в залу.
Любил он когда-то входить и в эту просторную гостиную с огромным английским камином и креслами в одном углу, ломберным карточным столиком в другом и пиршественным снаряжением на широком круглом столе посередине зала. Сколько раз, морщась от запаха ароматных кушаний и заморских вин, с беспечной насмешкой наблюдал князь Иван с порога, как пенилось, бродило, пузырилось шампанским молодое веселье.
Затем шагал с порога, и навстречу ему неслось дружеское: «Виват! Виват князю Ивану Долгорукому!» Некоторые кричали, само собой, из расчёта и подобострастия перед царским любимцем, но иные, как ему казалось, от всей души приветствовали старого камрада. И эти последние были ему всего дороже, и за этих последних он, по молодости своих лет, почитал большинство.
Но сегодня виватов не было. Один гостеприимный хозяин бросился к нему навстречу с распростёртыми объятиями, в кои заключил князя. Но всем было ведомо, что в час ночи, под влиянием шампанской пены, кою он сливал в бокал из каждой открытой бутылки, Серж Строганов готов был обнять и обласкать всю Москву. Через припавшее плечико российского барона князь Иван осмотрел собравшихся с холодным любопытством. Из старого шутейного кумпанства тут остались, пожалуй, лишь сам барон да майор Сашка Мамонов. Остальные были или немчики, как тот эстляндский губернаторишка граф Дуглас, или люди противной партии, вроде сродственника новообъявленной императрицы, известного пьяницы и обжоры Семёна Салтыкова. С последним за круглым пиршественным столом восседали и столпы учёной дружины Васька Татищев и этот фендрик — пиита Антиох Кантемир. К ним-то и был у него разговор. После случая у балаганов с Васькой говорить, само собой, не хотелось, но надо — приказ старого Голицына. Приходилось смирять свою гордость, иначе... иначе и Голицын их бросит, а в нём для Долгоруких единая надежда.