Пиршество началось с молитвы: «Достойно есть...» Засим из дверей, ведущих в поварню, показалось целое шествие холопов в домотканых кафтанах, и на столе явились копчёный язык, рябчики в молочном соусе, тетерева со сливами, куриные пупки, гусиные шейки, холодная печёнка, разные соленья и приправы и огромное блюдо со студнем.
Водка под закуски была подана домашняя, душистая анисовая. Хозяйка встала, поднесла бригадиру почётную чарку, скорее похожую на кубок Большого орла, который случалось Козлову пивать на петровских ассамблеях. Дабы не уронить свою мужскую честь, бригадир выпил залпом, затем склонился в поклоне, поцеловал на польский манер (в Речи Посполитой в Северную войну он провёл многие годы) белую ручку хозяюшки, с которой произошла столь внезапная перемена. На пороге встречала его русская боярыня, а в столовой предстала французская маркиза.
«Теперь у нас будет, мадам, прямое и порядочное правление государства, коего никогда прежде не бывало», — обращался бригадир уже только к хозяйке, чувствуя, что тонет в омуте её прекрасных чёрных глаз.
Сидевший напротив бригадира Феофил в ответ на эти смутные речи даже рот приоткрыл от восхищения.
Никодим Гаврилыч, напротив, никаких новостей не любил и весь смысл жизни усматривал в том, чтобы всё шло раз навсегда установленным порядком. А в Москве, судя по речам бригадира, верховные покушались на сердцевину порядка — самодержавную царскую власть! Было от чего оторопеть. Впрочем, для Никодима Гаврилыча сей офицерик был заезжий щенок, а не преобразователь отечества, и он и слушать бы его не стал, ежели бы не Дуня (за десять лет своего неудачного сватовства он настолько свыкся с Авдотьей Петровной, что называл её про себя Дуней), стрелявшая в бригадира чёрными глазками куда метче, чем сам Никодим Гаврилыч бил в зайцев. А ведь он по праву почитался первым охотником в Муромском уезде.
И потому надлежало этого мальчишку примерно наказать или, на крайний случай, выставить в смешном свете перед княгиней.
Никодим Гаврилыч сердито прервал расходившегося в речах гостя:
— А ежели государыня оные глупые кондиции в Москве разорвёт, что тогда?
Бригадир ощупал зашитое в кафтане письмо Голицына, глянул холодно на эту лысую цаплю и не сказал, отрезал:
— Ежели императрица нарушит своё слово, не быть ей на троне, мы и без неё обойдёмся!
— Да как же так, батюшка, без царя жить! — всплеснула красивыми руками хозяйка, — Нет, что ни говори, свет мой, а без царя нам нельзя. Все мы царские рабы, потому и своих рабов имеем. Царь в нас властен, оттого и мы в своих рабах властны!
— А что же, можно и без царя! — решительно поддержал бригадира Феофил Ипатыч. — Объявим, как в Польше, бескоролевье и поживём всласть. Каждый шляхтич в огороде будет равен воеводе.
— Известное дело, есть у нас и такие — всю жизнь без царя в голове ходят! — съязвил Никодим Гаврилыч.
Феофил Ипатыч выпад сей принял и запустил в Никодима Гаврилыча блюдом с холодной телятиной. Никодим Гаврилыч бодро ответствовал миской с холодцом.
— Ах ты, батюшки мои светы! Срам-то какой! — бросилась разнимать их Авдотья Петровна.
— Однако же какие здесь страсти бушуют! — рассмеялся бригадир, наблюдая, как дюжая княгиня подвела друг к другу незадачливых женихов (сенные девушки вытерли их лица и кафтаны чистыми рушниками) и заставила троекратно поцеловаться. После чего поднесла всем гостям по чарке еневра. Бригадир выпил и с трудом перевёл дыхание, насмешливо заметил женихам:
— А что, господа, правду говорят: крепок пир дракою?!
Меж тем по знаку хозяйки внесли первую горячую перемену блюд: жареного гуся с мочёными яблоками, подрумяненного поросёнка, набитого гречневой кашей, бараний бок с салом, горячие домашние колбаски с новоманирным овощем — картофелем.
— Ты, чаю, свет мой, и не ведал, что в нашей глуши научились картошку растить? — спросила Авдотья Петровна, — У вас и в Москве, почитай, не на каждом столе овощ сей встретишь. Это всё управитель мой Степан Фёдорович старается. Ездил в Ригу с целым обозом за мебелью да и привёз картофель. Ешь, свет мой, кушай! Сил тебе, страннику, много надо... — Княгиня как-то странно посмотрела на бригадира.
Меж тем Феофил Ипатыч снова завёл высокий и политичный разговор.
— Вот вы говорили, сударь, кондиции установят пределы самодержавной власти. Я мыслю, как в Польше?
— Никакой Польши на Руси не будет. Знаю я Речь Посполитую, в Великую Северную войну исходил её с нашим воинством вдоль и поперёк, и ничего там хорошего, окроме вечной смуты, не видел, — сказал бригадир.