— Но объясни, как ты хочешь завести театр, когда у тебя нет театральной сцены? — с немецкой обстоятельностью принялся расспрашивать Фик своего нежданного просителя, думая уже, как истый петровский выученик, каким путём оказать помощь этому начинанию. В Петербурге любили новые начинания.
— В сём граде всяк своё дело поставит! — уверенно ответствовал Шмага. — Что за беда, нет сцены! Были бы актёры и зрители, а сцена всегда найдётся, ваше превосходительство. Об этом прошу, чтобы большое начальство не препятствовало, выдало разрешение открыть театр!
— В сём граде всяк дело поставит! — шумно расхохотался Фик. Он любил, когда высоко отзывались о его второй родине, за которую почитал Санкт-Петербург. И потому дело Шмаги решили тут же на месте.
— Хорошо, братец... — сказал он покровительственно. — Большое начальство я беру на себя. Сегодня же добуду тебе у генерал-губернатора Миниха разрешение. Денежное вспоможение на открытие театра даст Коммерц-коллегия. Ведь театр — тоже коммерция. Но актёров и сцену ищи, братец, сам! — С тем вице-президент Коммерц-коллегии и отпустил Шмагу и Дуняшу.
Расставшись с актёрами, Фик поспешил провести голицынского гонца в свой кабинет, сразу распечатал секретный пакет. «Наконец-то!» Князь Дмитрий срочно призывал своего единомышленника в Москву, где решалась судьба их совместного замысла. Театральные дела Генрих Фик отложил на завтрашний день, не зная ещё, что этого завтрашнего дня не будет, потому как поджидают его при Анне и Бироне не театральные развлечения, а острог и ссылка.
ГЛАВА 8
Кричал, рвался в морозное тёмное небо, озирая заснеженные московские улицы и переулки, разбойный красный петух. Горели палаты графа Дугласа. На подворье ватажка Камчатки действовала быстро и споро. Двери людской избы завалили брёвнами. Дворня молчала: знать, у людей графа Дугласа не было охоты спасать своего господина. Перепуганного, одуревшего от сна лакея в нижних сенях кулаком свалил Максимушка. Мажордома, со старинной алебардой бросившегося навстречу незваным гостям, уложил из самопала Хорёк. Выстрел встревожил верхние барские покои. Камчатка с разбойничьим свистом бросился к скрипучей деревянной лестнице, ведущей наверх. «Хас на мае, дульяс погас!» — разнёсся его озорной клич в верхней зале. В ответ грянули встречные выстрелы. «Погиб!» Михайло, а за ним Нос, Максимушка, Хорёк и Соловушка, тесня друг друга, вбежали в верховые покои. Вокруг стола, стоявшего посреди залы, бегали, размахивая саблями, Камчатка и офицер-немец — дежурный адъютант графа Дугласа. Метались человеческие тени по стенам. Возле дверей, занимавших парадные залы, валялся убитый лакей. На крики вбежавших офицер обернулся, и тут его настигла сабля Камчатки. Кровь брызнула на кавалерийский колет. «Ребятушки, за мной!» Камчатка с силой рванул на себя закрытые двери. Двери распахнулись, и, размахивая саблей, Камчатка помчался по гулким залам.
Михайло, подхватив оброненный мажордомом подсвечник, метнулся на другую половину. Перебежал какой-то коридорчик и сразу наткнулся на запертую дверь. Максимушка, спешивший следом, приналёг на разукрашенные тритонами и наядами золочёные створки. В дверце что-то хрустнуло, и Максимушка ввалился в закрытый покой. Обожгло встречным выстрелом, пуля царапнула плечо. Но сгоряча Максимушка не заметил, бросился к огромной дубовой кровати с балдахином. Послышались возня, сопение. Михайло высоко поднял подсвечник: к его ногам холодной лягушкой шлёпнулся граф Дуглас — генерал-губернатор Эстляндии, кавалер многих шведских и российских орденов, большой любитель запускать фейерверки на мужичьих спинах. Михайло перевернул его ногой. Граф поднял голову и ещё больше побледнел, затрясся.
— Э, да вы старые знакомцы, погляжу?! — не без насмешки пробасил Максимушка. Он с любопытством оглядел комнату. — Мать честная, голая баба! С нею он, чай, и прохлаждался! А ну, подойди, молодка, не бойся! — Максимушка придвинулся к обнажённой девке и отплюнулся, — Тьфу, чёрт, да это парсуна!
Михайло даже не рассмеялся на эту незадачу. Он смотрел на полураздетого человечка, лежащего у его ног, и искал и не находил в себе того бешеного чувства неутолённой мести, которое мучило его в остроге. Ведь это он подбил Камчатку взять особняк Дугласа. Но сейчас, когда этот человек был в его власти, он не испытывал ничего, кроме презрения и даже жалости.
Максимушка посмотрел на товарища:
— Кончай его, паря! Будя тянуть! — И затем, точно уловив в лице Михайлы что-то жалостливое, закричал яростно: — Кончай немчуру! Мало он нашей кровушки попил! — И прежде, чем Михайло что-то сказал, ударил по голове графа саблей, как топором. Дуглас дёрнулся и затих.