Старый князь надумал столкнуть гвардию с армейцами.
ГЛАВА 16
Прощай, масленица! Несутся по Москве бешеные кони цесаревны. Прощай, масленица! Елизавета Петровна румяные щёки трёт пуховой рукавицей, кричит: «Скорее, скорее!» А кони что звери — для резвости в пойло вылили по бутылке французского шампанского.
Мчится беспечный пёстрый поезд из Покровского. Цесаревне Елизавете дела нет до кондиций и заговоров. Цесаревна веселится со всей Москвой. Цесаревна не хочет власти, власть — это обязанности. Какие же тут обязанности, когда мчится, гремит, прощается с Москвой хмельная масленица.
По Москве-реке летят купеческие рысаки. Санки укрыты яркими коврами, цветут на снегу. «Скорее! Скорее! Перегнать!» Дух захватывает от быстрой езды, в глаза бьёт ветер, летит ледяная пороша, мелькают чёрные срубы на берегах, всё ближе кремлёвские купола и над всеми — колокольня Ивана Великого. Жарко на зимнем солнце сверкает позолота.
Последнего купеческого рысака перегнали. Позади мелькнула чёрная борода лопатой, выпученные глаза: «Ай да цесаревна! Батюшкина порода! Дщерь Петра!» И вдруг навстречу санкам град снежков. Поперёк реки снежная крепость. Завернули санки вбок, стали. «Господа кавалеры, взять крепость!» — командует цесаревна.
Барон Строганов треуголку надвинул на брови. Разогнал скакуна арабских кровей, думал проскочить, да не тут-то было. Сегодня ещё масленица! Огромная снежная глыба сорвалась с крепости, встал на дыбы арабский скакун, слетел барон с лошади. Вскочил, побежал, а мальчишки ему снежками в спину. Кипит толпа на берегу, летят шапки в воздух: «Ура! Сбили барона!»
Смеётся весёлая Елизавета, жмутся господа кавалеры, — мужицкая, мол, забава!
Потемнели голубые глаза цесаревны:
— Что ж вы, камрады! Аль огольцов московских испугались?! Мне, девке, самой на приступ снежной крепости идти? — Кипит кровь в цесаревне, кровь-то горячая, Петра Великого кровь!
Тут из задних рядов её свиты вынесся всадник, бросился на штурм снежной крепости. По плащу только и определила Елизавета Петровна: да это же канатный плясун, подобранный ею у Красных ворот и зачисленный в хор певчих.
Меж тем лихой дончак Михайлы — не арабский пуганый скакун, только озверел под градом снежков. Бородатый мужик смеялся на валу снежной крепости. Снежная глыба полетела прямо в голову Михайле, но дончак, огретый нагайкой, рванулся грудью, взвился и перелетел через вал, задев мужика копытом на прощанье.
«Взят городок! Взят! Ура!» — грянула толпа на обоих берегах реки.
Дальше по реке помчался пёстрый караван из Покровского. Только в санках теперь рядом с Елизаветой Петровной сидел Михайло. Смеялась цесаревна, блестели прекрасные ровные белоснежные зубы, кисло улыбались, скакавшие по бокам санок щёголи кавалеры.
кричали ряженые возле балаганов.
Уходили зимние праздники. Наступал долгий пост.
Ежели Феофан Прокопович орудием политической борьбы почитал слово, Андрей Иванович Остерман на первое место ставил интригу. Сейчас, в метельный февраль 1730 года, Остерман, хотя и притворялся больным и не выходил из дома, был главным вождём немецкой партии.
Неслась злая февральская вьюга по кривым московским улицам, заметала балаганы. Великий пост входил в свои права.
В доме перекрещенца Остермана православные посты блюли особенно строго: Андрей Иванович ел репку. Известного скупца ничто так не утешало в его новой религии, как долгие посты. Голодали домочадцы, холопы, обобранные до нитки крестьяне господина вице-канцлера. Но голодал и он сам, и совесть его была чиста.
Андрей Иванович в старой лисьей шубе сидел возле плохо вытопленной печки, когда кто-то резко постучал в двери.
Дворецкий ввёл барона Рейнгольда Левенвольде.
Все эти дни барон метался по Москве по поручениям Остермана, и то, что для Остермана представлялось отвлечённым кабинетным делом, для барона было беспокойной действительностью.
У Остермана почти не было сомнений в своём превосходном плане, и оттого он был покоен, наверное зная за собой непреоборимую силу; у барона Рейнгольда сомнений было больше, чем уверенности, потому как, встречаясь всё с новыми людьми, он сталкивался и с теми неожиданностями, которые нарушали превосходный немецкий план. Оттого барон Рейнгольд не был ни силён, ни уверен в себе и часто переходил от безграничного немецкого высокомерия к столь же безграничному и неоправданному отчаянию. Ведь в Верховный тайный совет поступали всё новые дворянские прожекты, и под иными из них, как под прожектом безвестного доныне поручика Грекова, выступившего за сохранение Совета, стояли сотни подписей.