— Ты!.. Что?! — задохнулся Стрежнев. — Перетопишь! — Он даже не мог говорить. — Корпус гнилой!.. Заварен!..
— А-а... чего ему будет?.. — ответил Яблочкин, намереваясь подойти в другом месте — поближе к свае. — Обтерпится...
— Ах, сволочь! Обтерпится?! На берег убирайся! Не жаль — чужое? Не получишь.
Стрежнев выскочил из рубки, схватил со скамейки капитанову фуфайку и зло швырнул ее на причал.
— На!.. — А больше не знал, что и делать.
Обескураженный Яблочкин заглушил двигатель, замер у штурвала. Люди, не оборачиваясь, уходили по берегу, галдели.
А на катере стало непривычно тихо. Стрежнев разом остыл, растерянно стоял посреди палубы.
Катер медленно разворачивало течением, клало бортом вдоль причала и постепенно оттягивало вниз. Между крайним помятым бревном и привальным брусом катера тягуче-долго росла, ширилась щель.
И все молча глядели на эту черную растущую щель: глядел Стрежнев, глядел из рубки Яблочкин и, как разъяренный зверь из норы, наполовину высунувшись из люка машинного, пожирал взглядом эту щель Семен. Черные скулы его затвердели, и казалось, готов он к решительному прыжку из своего укрытия.
А щель, как громадный черный удав, на глазах у всех жирнела, раздувалась...
Семен, глянув на бледное, жалкое лицо Стрежнева, не вытерпел, пружинисто выскочил из люка и молча прошмыгнул мимо Яблочкина в кубрик. Появившись оттуда с мешком капитана, он кинул его далеко на причал. Мешок, ударившись чем-то, надсадно крякнул изнутри.
Теперь оба молча глядели на Яблочкина, ждали.
Наконец, со злостью пнув дверь ботинком, он оттолкнулся от леера и выскочил на причал.
Семен молча встал на его место к штурвалу, и катер на полных оборотах кинулся наперерез реки.
От берега и до берега он летел, как нахлестанный, будто гналась за ним, хватала из-под воды за винт нечистая сила.
Вслед за весной
Как быть дальше, оба не знали. И не говорили об этом. Ходили от берега до берега, и каждый молча, без суеты делал свое дело: Стрежнев стоял у штурвала, Семен управлялся с чалкой, трапом, помогал при посадке и высадке старикам, женщинам... Обоим было как-то неудобно, вроде стыдно друг перед другом. А в душе каждый про себя все же радовался.
Семен не заходил пока к Стрежневу в рубку, но, мельком встречаясь взглядами, они старались угадать, что думает каждый.
Так и плавали пока, зная, что весь разговор будет потом.
За полдень увидел Стрежнев среди пассажиров парнишку, как будто знакомого. Пока вспоминал, кто он, чей, парнишка прыгнул на катер и прямо с чемоданчиком и сумкой вошел в рубку, поздоровался.
— Не из затона? — спросил Стрежнев.
Тот утвердительно кивнул головой:
— На ваш катер... матросить прислали.
— Ладно, давай, — мягко сказал Стрежнев и тут только вспомнил, что это Мишка — прошлогодний матрос Ивана Карпова.
Стрежнев был рад, что наконец появился свой, затонский человек: хоть как-то развеет тяжесть ссоры.
— Ну что там нового в затоне, давай расскажи веселенькое...
— Все по-старому... Вчера дядя Федор умер, с третьей брандвахты.
— Как? — вздрогнул Стрежнев, и руки его опали. — Ты что! Врешь?
И он в упор поглядел на Мишку.
— Днем брандвахту привели в затон, вечером он сходил в баню, а ночью и умер, — сказал Мишка.
Штурвал, оставшись на свободе, покрутился, покрутился и замер. Катер полого загибал по дуге книзу.
Стрежнев сбросил обороты до малых, потом ослабевшей рукой стал выравнивать катер. Он поставил его против течения и работал так минуты три. Почти стояли на месте, едва одолевали течение.
Мишка удивленно и виновато глядел на большого и такого беспомощного в затасканной и заляпанной краской фуфайке Стрежнева.
С палубы, наклоняясь, заглядывали под стекло в рубку, пытаясь угадать, в чем дело. Но Стрежнев не замечал этого.
Так на малых оборотах он и шел до самого берега.
Не понимали и на берегу: шел, шел катер, и вдруг его будто парализовало посреди реки. Когда причалились, Стрежнев слабо махнул рукой, отдал штурвал Семену, а сам медленно, не сказав ни слова, стал спускаться в кубрик.
Он откинулся на диван, глубоко вздохнул и начал расстегивать крючки на воротнике кителя, потом — фуфайку и все пуговицы кителя, и сидел так, покачиваясь, поглаживая большими руками затасканные до блеска на коленях штаны. О шапке забыл, не снял.