Ниро выставил вентиль горячей воды на максимум и подставил заледеневшее тело обжигающим струям. Времени у него осталось не так много, но Кай использовал его до последней секунды. Холод так и не ушёл, спрятавшись внутри, свернувшись кольцом в животе. Ниро безнадёжно покачал головой и выключил воду. То, что на ледяную она успела переключиться только три раза, можно было считать большой удачей.
Липпе обернул бёдра полотенцем и вышел из кабинки. Остальные кадеты-вериспексоры выстроились перед раковинами и брились, перебрасываясь шутками и ехидными замечаниями. Ниро тоже подошёл к раковине и провёл ладонью по подбородку, как всегда идеально гладкому. Из мутного, покрытого капельками воды зеркала на него смотрело худое бледное лицо, такое знакомое и такое раздражающее. Ниро разложил на раковине принесённые с собой принадлежности – ровно и по размеру – и снова посмотрел на своё отражение. Снег. Или листья. Падали с мучительной неторопливостью. Противоестественно медленно. Кай удивлённо моргнул, видение сразу же исчезло, сменившись его собственным лицом с широко распахнутыми глазами и приоткрытым ртом.
– Эй, Ниро, ты, конечно, не красавчик, но чего так пугаться-то? – Лари рассмеялся, остальные поддержали его.
Смех продлился секунд тридцать, потом о существовании Липпе снова забыли.
Они считают меня уродом? Логично. Но что в этом смешного?
Ниро посмотрел на свои растопыренные пальцы, длинные и бледные, в едва заметных следах чернил и жёлтого налёта от палочек лхо, к которым он пристрастился, чтобы хоть как-то вписаться в коллектив. Не помогло. Его игнорировали даже в курилке, а то и посмеивались, глядя на его странные манипуляции с сигаретами. Липпе включил воду – только горячую на максимум – и намылил руки. Потом смыл и повторил. И ещё раз, пока ладони не покраснели. Только после этого он смог заставить себя заняться остальными банными процедурами.
Из душевой Ниро вышел последним, торопливо застёгиваясь на ходу. Пуговицы через одну, потом оставшиеся – он так не делал уже давно, но пальцы двигались сами по себе, вспоминая детскую привычку.
С этим днём что-то не так. Со мной что-то не так. Почему я не могу быть как все? Болтать, бриться, смеяться со всеми. Почему это так сложно?
Нет. Не то. Почему так холодно? Даже после горячего душа. Этого никто не замечает. Почему? Дело не в сломавшемся оборудовании, не в проблемах на станции, дело во мне.
Опять во мне. Что я видел во сне? Это важно. Всё началось после того сна. Снег? Поэтому холодно? Кто-то пошутил? Крис? Лари? Дэннет?
Нет. Не снег. Не могу вспомнить. А в душевой? Что это было? Снег? Опять нет. Лепестки цветов? Уже ближе.
– Ей, Ниро, смотри, куда прёшь! – Крис, затормозивший посреди коридора, зло посмотрел на врезавшегося в него Липпе. Прямо перед ним тяжело и медленно полз архивный сервитор, нагруженный планшетами и свитками. Остальные вериспексоры по одному обходили его, протискиваясь в узкий промежуток между массивной тушей лоботомированного раба и стеной.
– Извини, я задумался. – Ниро поднял голову и уставился на сервитора. Его мысли переключились на свитки, которые тот нёс в коробке, зажатой разлапистыми клешнями. – Как думаешь, что там, в свитках? Раз он на нашем этаже, значит, либо судебные дела, либо протоколы допросов.
Крис пожал плечами, ему совершенно не хотелось поддерживать разговор. К тому же, ровный тон речи новичка его раздражал. По нему никогда нельзя было точно определить, что тот думает или чувствует.
Ниро неловко переступил с ноги на ногу, коря себя за то, что вообще заговорил, и вытянул шею, стараясь разглядеть, что же нёс сервитор. Если это протоколы судебных заседаний – столь редких на этом участке Арбитрес – то он мог бы попытаться получить разрешение прочесть их. Если протоколы допросов опасных преступников, его к ним точно не подпустят. А если просто копии отчётов Станционной Стражи, не стоило и стараться.
Погрузившись в размышления, Ниро не заметил, как наступила его очередь протискиваться мимо сервитора. Ему это удалось легче, чем остальным кадетам-вериспексорам, — помогло худощавое телосложение и длинные ноги. Проходя мимо, Кай не удержался и взял верхний свиток, оказавшийся пояснительной запиской. Наскоро просмотрев текст, Ниро разочарованно положил её обратно. Потом остановился, чтобы поправить стопку типовых планшетов Станционной Стражи. Всё-таки, это оказались всего лишь копии отчётов.
В каюту Липпе вернулся последним, когда его сослуживцы уже занимали свои места перед триптихом Императора Указующего в окружении святых Валерия и Луциана. Настало время общей молитвы, пропускать её было никак нельзя, и дело было вовсе не в строгом взыскании, которое обязательно за этим следовало. Ниро молился искренне, хотя и не совсем о том, о чём молились остальные кадеты. Его губы беззвучно шевелились, а мысли были сосредоточены и ясны — Кай просил указать ему путь, направить туда, где его место, его предназначение. Туда, где он не будет лишним, где люди будут смотреть на него, а не сквозь. Где перестанет иметь значение то, чем он отличается. Просил уберечь от безумия и страха. Защитить. Направить. Липпе устал быть неуместным, неловким, чужим. Не в стае. Не в группе. Без людей проще, не надо переживать, что сделаешь и скажешь что-то не так. Не надо пересиливать себя, чтобы заговорить, натужно и фальшиво смеяться, делать то, что и остальные, каким бы глупым оно ни казалось. Без людей проще. Но быть изгоем слишком тяжело. И потому Ниро молил Божественного Императора о даровании пути.