– Сегодня, – продолжал священник, – заканчиваются празднования святых страстей, смерти и воскресения Господа нашего Иисуса Христа, начавшиеся три недели назад, в Черное воскресенье, иначе именуемое Judlca, когда иудеи побили Иисуса камнями, как сообщается в восьмой главе Евангелия от Иоанна. Затем был Вход Господень в Иерусалим, о котором рассказывается в двадцать первой главе Евангелия от Матфея. В прошлое воскресенье, Святую Пасху, мы читали сообщение о воскресении Господа нашего, записанное евангелистом Марком, в пасхальный понедельник – двадцать четвертую главу от Луки, о походе в Эммаус; во вторник idem, благословение Иисусом детей. Все это вести радостные и благие.
Что же означали те мрачные слова, сказанные умирающим Данило? Просто какие-то воспоминания о том, что он узнал? Или страшные угрозы, которые высказывали ему убийцы, прежде чем прикончить его? Мы с Клоридией, кроме того, были очень обеспокоены тем, что кто-то может связать смерть Данило со мной и Симонисом и мы окажемся замешанными в процессе.
– По этой причине четыре последующих воскресенья обозначаются словами ликования и надежды: misericordia, jubilate, cantate и rogate. И не забывайте о чуде любви и прощения, случившемся в этом монастыре сотни лет назад, из-за чего он и получил свое имя Химмельпфорте, по-латыни porta coeli: случилось так, что сестра привратница сбилась с пути истинного и сбежала со своим исповедником. И тогда Богоматерь заняла ее место и воплотилась в образе той заблудшей. И только когда грешница вернулась с раскаянием, аббатиса обнаружила замену, а Святая Дева открылась и благословила грешницу, чтобы затем исчезнуть на глазах озадаченных монахинь. Возрадуйтесь же и надейтесь на милость Всевышнего, – заключил священник.
О да, надеяться было на что, сказал я себе, услышав слова, доносившиеся с кафедры. Пока что никто не пришел. Если все пройдет хорошо, как предсказывал мой помощник, смерть Данило Даниловича спишут на несчастный исход ссоры между пьяными или объявят мелким преступлением. О погребальной литургии позаботится сочувствующее благотворительное братство.
Во время мессы Атто заставлял своего племянника смотреть то в одну, то в другую сторону. Он искал кого-то, и я точно знал кого. Наконец он спросил меня об этом человеке прямо.
– Она пришла?
– Кто? – Я притворился, что ничего не понимаю.
– Как кто? Пальфи, черт побери. Доменико под каким-то предлогом попросил одну из монахинь описать ее. Говорят, она часто приходит в церковь к заутрене. Но здесь нет никого, кто соответствовал бы описанию.
– В этом я не могу вам помочь, синьор Атто, – ответил я, а с задней скамьи кто-то попросил нас замолчать и буркнул что-то неприятное в адрес вечно болтливых итальянцев.
Я посмотрел наверх. На хорах сидели монахини, в то время как послушницы собрались впереди, в боковом продольном нефе. Нашел я и хормейстера: склонившись на скамеечке для коленопреклонения, она страстно молилась, поднимая лицо то к распятию, то к статуе Пресвятой Девы. Я присмотрелся внимательнее: плечи Камиллы вздрагивали, мне даже почудилось, что она плачет. Еще вчера вечером она показалась мне напряженной. Теперь и Клоридия заметила ее, бросила на меня вопросительный взгляд, и я ответил ей молчаливым удивлением. Я понятия не имел, что могло так огорчить нашу добрую подругу.
На выходе Атто и Доменико ждали, не покажется ли молодая дама, соответствующая описанию, однако все было тщетно.
Есть еще одна возможность, пояснил Доменико, а именно: графиня Марианна Пальфи придет на богослужение в половине десятого, на мессу для дворянства, в собор Святого Стефана. Так что нам не оставалось ничего другого, кроме как присутствовать еще на одном богослужении в надежде, что там нам повезет больше.
Поскольку до начала этой мессы оставалось немного времени, мы провели его в церкви монастыря. Клоридия взглядом искала Камиллу: она хотела выяснить, что тревожит ее душу. Атто же велел Доменико отвести себя к наставнице конвента, надеясь, что она отведет его к Пальфи. Я последовал за ними.
– Сестра Страссольдо? – вежливым тоном по-итальянски поинтересовался Атто, поскольку фамилия сестры была итальянской.
– Фон Страссольдо, прошу вас! – грубо ответила сестра. Она была среднего возраста, худощавой, а еще у нее были маленькие, голубые, сердито сверкающие глаза.