– Магометана, магометана! – ответил Ян на взволнованный вопрос своего собеседника, опасавшегося, что он иной веры.
– Ili valla! Ili valla! – облегченно воскликнул конюх. – Как твой имя?
– Шордина, – солгал Опалинский.
– Быть хороший турок, Шордина? – спросил тот, поднимая палец, чтобы удостовериться в верности поляка султану.
– Да, да! – успокоил его наш товарищ.
– Не есть интригана? Не злодея?
– Нет, нет, нет!
После этого неверный запел:
То было традиционное приветствие, провозглашенное на языке франков, которым объявлялось о своем доверии к собеседнику. С этого момента Опалинский мог попросить неверного конюха о любом одолжении.
– Уфф, – нетерпеливо проворчал Популеску, и в голосе его слышалась зависть, – мы поняли, насколько ты учен, и все восхищены твоими бесконечными познаниями. А теперь к делу, пожалуйста, к делу!
От конюха Опалинский узнал, что Фердинанд I, брат императора, приказал, едва турки удалились от Вены, поднять на шар христианский крест. Когда Сулейман узнал об этом, он впал в страшную ярость и объявил о новом походе. Поэтому, несмотря на большие жертвы из казны султана и его (из-за неудавшегося похода почти разорившихся) кредиторов было создано новое войско, которое в 1532 году напало на Штирию и опустошило ее огнем и мечом. К счастью, Сулейману и на этот раз не удалось войти в Вену, наоборот, он даже не дошел до нее: крепость Гюн в Штирии и ее героический комендант Никола Джуришич оказали ожесточенное сопротивление, хотя точно знали, что идут на верную и жуткую смерть. И им удалось спасти столицу ценой собственной жизни. Ибо войско императора, возглавляемое лично Карлом V, подоспело как раз вовремя, обратило Сулеймана в бегство и нанесло ему потери в десять тысяч человек.
– 1532 год прошел поистине под счастливой звездой, – вздохнул грек Симонис, восхищенный поражениями ненавистных турок. – Под предводительством генуэзца Андреа Дориа императорские войска смогли освободить в том числе Патры и другие города Центральной Греции. Ах, какие славные времена! Радуйся, Пеничек!
И Пеничек, как обычно, повинуясь приказу своего шориста, рассмеялся.
– Да не так же, – упрекнул его Симонис. – Больше удовольствия, радости!
И Пеничек принялся изображать удовольствие: он старательно кивал головой и размахивал вытянутыми руками: то была патетическая сцена, заставившая всех начать насмехаться.
– Еще! – приказал грек.
Пеничек поднялся и стоя повторил те же жесты, пока Опалинский, ухмыляясь, не пнул его под зад. Бедный хромой младшекурсник, который и так плохо держался на ногах, жалка рухнул на пол.
– Итак, он тоже понимает по-итальянски, – заметил я.
– Да, но он не входит в нашу группу из Болоньи. Он учился в Падуе, этот осел, да по нем и видно! – рассмеялся Опалинский.
Однако император, продолжал он, после того как униженный Пеничек вернулся на свой стул, решил, что будет разумнее снять распятие с золотого шара и заключить с султаном мирный договор. С тех пор шар для турок является символом Вены и целью их походов.
– Минуточку, тут кое-что не сходится, – вставил я. – Ты, Симонис, рассказывал мне, что Золотое яблоко обозначает для осман не только Вену, но и Константинополь, Буду и Рим. И если я правильно помню, то Константинополь был захвачен турками еще много лет назад.
– Да, в 1453 году, – в один голос ответили Коломан и Драгомир. Очевидно, обоим между своими галантными приключениями все же выпадало время выучить несколько дат.
– Значит, задолго до того, как Сулейман атаковал Вену в 1529 году, – заметил я. – Тогда почему же Константинополь гоже называют Золотым яблоком, если это название возникло только после случившейся гораздо позднее попытки завоевать Вену, а Константинополь захвачен уже давно?
– Все очень просто: потому что в Константинополе тоже был позолоченный шар, – вмешался Коломан. – Видите ли, я расспрашивал монахов, которые всегда все знают. В монастыре августинцев я разговаривал с итальянским падре, который экзаменовал по катехизису и крестил турецких военнопленных, захотевших перейти в истинную веру.
По словам того монаха, все восходит к византийской легенде, когда в Константинополе еще стояла древняя статуя императора Константина. Иные утверждали, что статуя изображала императора Юстиниана. Как бы там ни было, полностью позолоченная статуя стояла перед огромной церковью Святой Софии на высокой колонне. В вытянутой левой руке император тоже держал золотое яблоко, и рука эта угрожающе указывала на восток.