– Честно говоря, я предпочел бы остаться на земле! – крикнул я ему в ответ.
Однако я был не совсем искренним: под плащом страха я чувствовал безрассудное воодушевление от того, что стал одним из немногих людей (а кто же были тогда те, другие?), которые когда-либо летали.
– Я имею в виду другое желание! – ответил мне Симонис. – Найти Золотое яблоко. Разве не этого мы желали, когда корабль поднялся в воздух?
Я промолчал и опустил голову, отчасти из-за сильного ветра, отчасти от стыда, что я разделял столь неразумную мысль с Симонисом, глуповатым студентом – если он им, конечно, был. Также мне показалось, точнее сказать, я почувствовал, что Летающий корабль поднялся в воздух из-за нашего желания найти Золотое яблоко, забрать его и определить его окончательную судьбу. Словно наше желание привело в движение таинственный механизм, древнюю силу, неизвестно где прятавшуюся и ждавшую лишь того, чтобы ее разбудили, впрочем, ради некой определенной цели: ибо разве не было Золотое яблоко, если верить рассказу Угонио, причиной, по которой был создан этот корабль?
Разгадать тайну Золотого яблока значило бы, вероятно, найти ответ и на множество других вопросов: исход войны, судьба императора, а значит, и Европы, и всего мира. Может быть, Летающий корабль хочет что-то сказать нам по этому поводу? Я был потрясен.
– О, величественный парусник небесного эфира, – тихо, сложив руки, словно в молитве, произнес я, а ледяной ветер тем временем обжигал мой лоб и шею, – не знаю, выберусь ли я живым из твоего чрева. Однако если это случится и ты действительно хочешь того же, что и мы, то используй свою силу правильно и стань для нас ковчегом истины, избавления и справедливости. Сделай так, чтобы Золотое яблоко вывело нас из того лабиринта, в котором мы находимся.
Теперь мы летели над Дунайской петлей. Я обнаружил Пратер (и с болью в сердце вспомнилось мне утопленное в снегу бледное лицо Христо) и ряд заиленных островов со смешными названиями, меж которых вилась река: Могильный Камень, Проносс, Охотников Толпа, В Старой Комнате, Долина Табор и, наконец, Мель, находящийся неподалеку от той дороги в Пратер, где мою жизнь спасла болгарская шахматная доска.
Мы с Симонисом обращали внимание друг друга на районы и кварталы Вены и, словно склоняясь над планом города, соревновались в том, кто быстрее обнаружит то монастырь Химмельпфорте, то мой дом в Йозефштадте, то стены императорской резиденции, ту или иную часть внешних городских стен, ворота Вены, сады и виллы предместий, огромную равнину гласиса или крошечную деревушку Шпиттельберг. Можно было четко и ясно различить даже далекие ворота Мариахильф в Линейном валу и дорогу на Хитцинг. Стена Линейного вала была видна настолько отчетливо, что ее можно было бы увидеть, наверное, и с большего расстояния, сказал Симонис, быть может, даже с Луны.
– О, ковчег избавления и справедливости, – со слезами на глазах произнес я, рассматривая каждый из садов в Лихтентале, виллы Россау и ворота Верингер Тор, – о ковчег истины, если ты заслуживаешь этого имени: какая из моих ничтожных заслуг убедила тебя в том, что нужно избрать для этого чуда именно меня? – По моим щекам бежали теплые слезы, а я улыбался Симонису, и тот тоже плакал и улыбался мне, и даже на его глуповатом лице, с неровно подстриженной челкой и выступающими вперед зубами, отразилось переживаемое им потрясение. Мы готовы были преклонить колена перед божеством воздуха, однако принимали участие только в мистерии.
– Господин мастер, а если нас увидят снизу?
– Надеюсь, что не увидят, не то мы попадем в темницу, так же как и человек, который привел сюда этот корабль из Португалии. Если нас действительно кто-то увидит, то надо надеяться, что он примет нас за стаю уток или решит, что ему почудилось.
– Если нас примут за уток, то станут стрелять. Рагу с утятиной очень популярно в Вене, – с напряженной улыбкой заметил Симонис. А потом воскликнул: – Смотрите, господин мастер, к нам идет облако!
Мы невольно закрыли лица руками, словно этот воздушный комок ваты мог причинить нам какой-то вред. Конечно же, ничего не произошло, кроме того, что мы погрузились в невероятную белизну облака.
В Риме небо золотое с голубым, словно ляпис-лазурь, слегка выгнутое, и облака всегда находятся очень высоко. В Вене свет и краски эфира выражают простоту, прямолинейность и любовь к благородному: все качества этого народа. Облака движутся обычно очень низко, небосвод имеет оттенок фиолетового с голубым. Теперь корабль немного наклонился и описал широкую дугу влево.
– Мы облетаем город, – заключил я.