Когда мой помощник закрыл за собой дверь, я повернулся к Атто: тот по-прежнему дремал, склонив голову набок и неудобно сидя в кресле.
Счастливец! Старость лишила его сил сталкиваться с различными трудностями и передала его вместо этого в объятия Морфея, даровавшего забвение. Раньше он неутомимо искал разгадки и ломал себе голову, вот как я сейчас. Да, я был в замешательстве. Казалось, нигде нет понятной логики, но в то же время я не мог оставить в стороне ни единой подробности, если не хотел подвергнуться опасности потерять нить собственных действий и кончить свои дни просто катастрофически: избежав приговора по обвинению в шпионаже в пользу Франции, теперь я рисковал быть обвиненным в пособничестве серии убийств или в подозрительных маневрах с целью навредить принцу Евгению и его османским гостям…
А еще я подумал: мы с Клоридией приехали в Вену, чтобы в жизни нашей произошел поворот. Мы оставили за спиной город пап и их лжи: непроницаемый Рим с двойным дном, хладнокровную мачеху, которая не заботится о своих детях. Нам казалось, что в императорской столице мы дышим другим воз духом. Однако теперь, похоже, колесница нашей жизни снова застряла в грязи подозрений и лжи. Даже дьявольский, окопавшийся за стеклами своих очков аббат пытался идти в ногу с событиями.
– О, Летающий корабль, – невольно вырвалось у меня, – о, ковчег истины, неужели ты поднял меня в небо только затем, чтобы обмануть? Я бежал из трясины Рима, теперь я снова брожу по мрачным, серым болотам вероятного.
11 часов, когда ремесленники, секретари, преподаватели языка, слуги, лакеи и кучера обедают
– Начинают в три часа с супа из трех яиц и пряностей. В пять – паста из трех яиц и куриный суп. В семь – два сырых яйца. В девять – суп из яичного желтка с кореньями и хорошая порция омлета, и к тому же стакан вина «Траминер». В двенадцать часов – каплун и жареная птица, куропатка и вино с различными сортами хлеба. В час – печеная сладость и вино. В три часа ужинают жареным каплуном, тарелкой жареной рыбы, запивая вином, едят хлеб и различные булочки. В пять часов едят сладкое яичное блюдо с вином. На ночь пять-шесть блюд, среди которых должны быть вареное мясо, жаркое и пресноводная рыба. В семь опять съедают миску сдобы, к тому же хлеб, вино и булочки. В полночь – опять суп с яичным желтком и пряностями. Ты можешь себе это представить? – воскликнула Клоридия.
Жена камергера разрешилась от бремени, родив красивого мальчика. Моя сладкая женушка только что вернулась из дворца принца Евгения; теперь она снова могла приступить к своей службе у аббата Мелани и освободить меня от замещения ее на этом посту. Поскольку Атто продолжал храпеть, Клоридия рассказывала мне о родах. Едва разродившись, роженица начала, как это принято в Вене, от души набивать живот различными вкусностями.
– Я спросила ее: «Ты действительно собираешься все это проглотить? Тебе ведь не теленка накормить нужно!» И знаешь, что она мне ответила? Что у нее на родине, в Нижней Австрии, роженицы едят еще больше! Сразу же после родов они лопают, начиная с завтрака, продолжая полдниками, до обеда, а потом и до ужина – и так на протяжении двадцати четырех часов, не переставая. Не говоря уже о празднествах после родов: на банкете по случаю рождения ребенка гости обидятся, если съедят менее ста десяти фунтов топленого сала, шестидесяти фунтов масла, тысячи или двух тысяч яиц, ста двадцати фунтов крупчатки и выпьют не целый бочонок пряного вина гевюрцтраминер.
Пока Клоридия щебетала без умолку, как всегда, взволнованная после удачно прошедших родов, я уже думал о другом. Жена камергера – это она сказала Клоридии, что принц Евгений хранит записку с загадочными словами аги в своем личном дневнике.
Хотя казалось, что турки не имеют ничего общего с болезнью императора, нам, если мы действительно хотели наконец понять, что, черт побери, скрывается за словами аги, не оставалось ничего другого, кроме как посмотреть на листок самим. В нашей ситуации любая попытка была кстати.
Я подождал, пока моя жена наговорится, затем приглушенным голосом, чтобы не разбудить Атто, рассказал ей о событиях последних часов: о признании аббата, о голове Кара-Мустафы и остальных происшествиях.
– Об этом я тоже уже подумала, – призналась Клоридия. – Может быть, эти слова нужно трактовать иначе, или на той бумаге, которую прочел и передал Евгению ага, есть еще что-то.
– Как думаешь, ты могла бы попросить свою роженицу дать тебе этот листок, всего на пару часов?