Поскольку я сидел рядом с Клоридией, то воспользовался моментом, чтобы посвятить ее в свои размышления. Она смотрела на меня, широко открыв рот: тень подозрения падала теперь на тех, кого она уже привыкла считать добрыми друзьями. Жена обеспокоенно хмурилась, а я догадывался, о чем она думает. Некоторое время назад хормейстер отрицала, что является родственницей Камиллы де Росси, которую немного знала Клоридия, причем она тоже жила в Трастевере: кто знает, не солгала ли она и тогда?
В этот вечер за «Святым Алексием» последовала краткая репетиция другой композиции, которую также должны были ставить на днях.
Ее исполнял мальчик с очень нежным голосом, невинность которого, подумалось мне, так контрастирует с мрачными душами этих музыкантов. Пьеса была написана Франческо Конти, который играл на теорбе, и латинские слова, исполняемые мальчиком, казалось мне, словно созданы для того, чтобы пробудить мою жажду справедливости. В начале прозвучала обеспокоенная молитва, обращенная к Спасителю:
«Твоей любви, милый Иисус, требует моя душа, она горит и вздыхает, снедаемая любовью…» Поистине, с горькой иронией подумал я, это самые правильные слова для таких прожженных шпионов, как этот оркестр. Однако еще более точными показались мне следующие строфы, с которых начиналось allegro moderato:
«О раны, жизнь небесная, победное пиршество любящего Господа, откройте свое сердце!»
С каким удовольствием открыл бы я сердце, запутавшееся в паутине подозрений, прекрасной Камилле, хормейстеру! О да, однако прежде я займусь душой Гаэтано Орсини. Вскоре у меня появится возможность вытрясти из него все, что мне нужно знать.
– Четверо уже умерли, и, если с Угонио что-то случилось, ты будешь следующим!
– Четверо умерли? Угонио? Да о ком вы говорите?
После репетиции Симонис, Пеничек и Опалинский подстерегли идущего домой Орсини.
Когда я рассказал Симонису об исчезновении Угонио и сказал ему, что необходимо срочно допросить Орсини, мой помощник сразу же помчался на квартиру к Опалинскому и уговорил его заключить мир с Пеничеком.
– Мы должны держаться вместе. Если мы начнем высказывать друг другу обвинения, все будет кончено, – сказал он ему. Да и ярость поляка уже поутихла: он тоже понял, что в отчаянии из-за смерти Коломана Супана, которая могла быть и вовсе несчастным случаем, слишком поспешно решил обвинить младшекурсника.
Готовые на все, трое студентов окружили молодого кастрата. Орсини до смерти испугался, когда увидел, что ему угрожают гора мышц в виде статного поляка, каланча Симонис и хромой очкарик Пеничек. Последний в темноте мог сойти за чудище из преисподней, со своей хромой ногой.
Я удовольствовался тем, что показал им жертву, а затем спрятался за углом. В вечерней тишине я хорошо слышал вопросы и ответы.
– Неважно, если ты не захочешь называть имена остальных, мы их и так знаем. Коломана уже не спасешь, но ты должен сказать, где осквернитель святынь, иначе распрощаешься кое с чем другим: со своей душой! – пригрозил грек.
– Осквернитель святынь? Заверяю вас, что вы ошибаетесь, я не тот, кого вы ищете, я ничего не знаю о том, о чем вы меня спрашиваете, прошу вас! – умолял Орсини.
По знаку Симониса Опалинский нанес ему удар в области живота. Орсини согнулся пополам. Затем поляк ударил его тыльной стороной ладони по правой щеке, в то время как Пеничек с моим помощником схватили его сзади. Младшекурсник запрокинул голову кастрата назад, а Симонис заломил ему руку за спину. Несчастный певец, наверняка слабо знакомый с такими техниками преступного мира, завизжал, словно собака, но Пеничек зажал ему рот.
– Забирайте, забирайте все деньги, какие найдете… Их не много, но и не мало. Прошу вас, не убивайте меня!
– Похоже, мы друг друга неправильно поняли, – настаивал Симонис, – мы хотим знать, где Угонио, осквернитель святынь. Он ведь должен был прийти к тебе? Или вы договаривались встретиться где-нибудь за городом? И что ты мне скажешь по поводу двух повешенных?
– Какое это имеет отношение ко мне? Я ненавижу леса! Я почти никогда не покидаю города. Повторяю, – дрожащим голосом говорил он, – я даже не знаю, о ком…
Опалинский нанес ему еще пару ударов в живот.
– С нас довольно твоего бессмысленного нытья, понятно тебе? – прошипел грек, пока Ян продолжал мучить его. – Угонио – это тип в вонючем плаще. Ворует реликвии. Не надо рассказывать мне, что ты уже забыл о нем…